Его передёргивает. Да это же тот самый черновик стихо про Выдру! «Так вот он где! Как же он к Ленке-то попал? Уже, наверное, весь институт в курсе». Фёдор только теперь понимает, почему многие сотрудницы при встрече так иронично ему улыбаются.
Вспомнил он и то, как Валька ехидно лыбилась позавчера, когда он вошёл в кабинет после встречи… «О-о-о, чё-ё-ёрт… я же ходил к этим кадрам, – как он мысленно назвал датчан, – чтоб они сгорели, а бумажка-то на столе осталась!» – Он же собирался переписать его на чистовик и подсунуть Выдре, а потом и вовсе о нём забыл.
«Надо же, так влипнуть! Вот идиот!» – думает о себе Фёдор, не в силах выдавить и слова. Рука по привычке тянется в карман за сигаретой.
У Лены выражение лица – воплощение сарказма вкупе с разочарованием. Она уходит, не сказав больше ни слова. Фёдор понимает, что опять облажался, да и девушка обиделась. Видать, и впрямь ревнует его к Вальке, хоть и напрасно. А может, и к Выдре. Или что-то знает об их отношениях?
–
– Что? – не понимает Лена, останавливаясь.
– Я говорю, чёртов стих! – приближаясь к ней, переводит Фёдор.
– Да нет, Федя, стих сам по себе классный, хорошо у тебя получилось. Не знала я, что ты такой талантливый. Только вот Рубцова, особенно про жёлтый цвет, лучше почитай своей подруге, – и плавными движениями рук изображает грудь и бёдра огромных размеров.
– Какой подруге? О чём ты, Лен? – деланно удивляется Фёдор.
– О ком, а не о чём. На ней сегодня жёлтый шейный платок. И не прикидывайся, будто ты не видел, – прищуривается Лена, улыбаясь одной стороной рта.
– Да я не знаю…
– Всё ты, Феденька, прекрасно знаешь, – давая понять, что разговор окончен, она делает несколько шагов прочь от Бакланова, останавливается и, не глядя в его сторону, вполголоса замечает:
– Только зачем было её с грязью смешивать? Она ведь твоя женщина.
– И ты туда же, – отрешённо произносит он.
– Низко ты поступил, мерзко! Повёл себя, как последний подонок! Эх, Федя-Федя…
В отчаянье он едва не кричит ей вдогонку:
– Лена! Не верь! Это неправда! Ничего я на Выдру не говорил!
Она останавливается, по лицу пробегает тень сомнения: «А вдруг и в самом деле это не он?» Но после такого стишка, пущенного по институту, как считает Лена, им самим, да ещё о женщине, с которой у него роман, от Бакланова можно ждать чего угодно.
– Может, и не говорил, но кляузу написал, – твёрдо и непреклонно звучит обвинение, в которое, будто сквозь поры, навязчиво втискиваются сомнения. Ведь она любит Фёдора и принимает его таким, какой он есть. Но такой ли Бакланов на самом деле? «А как же быть с этим?» – Лена вспоминает об его похабных стишатах.
Федя догоняет её.
– Лена, – надрывно, едва не переходя на крик, продолжает он, – подожди! Я ничего не говорил и не писал. И ни на каком профкоме я не был. Мне никто не верит. Поверь хоть ты!
– Как же не был, если тебя там видели?
– Да, – смущается Фёдор, – заходил, сказал Ковалёвой…
– Ну вот! – она слово торжествует. – А говоришь – не был!
– Но потом я ушёл! Честное слово! Ты что же, им, значит, веришь, а мне – нет?
– Да я уж не знаю, как тебе верить… после этого, – она указывает на черновик в его руках. Фёдор машинально переводит взгляд на злосчастные рифмы, понимая, что ничего доказать не сможет.
Лена снова оборачивается:
– И знаешь, Федя, что-то мне не хочется с тобой никуда ехать, ни на какую стажировку. Да и вообще…
– Как это – не хочется? Ты что, отказываешься от поездки? Ты не едешь в Данию? – Удивление Фёдора на грани шока.
– Да я-то еду, – загадочно отвечает Лена, после чего окончательно уходит, чтобы даже не обернуться.
– Так… а… это… – неуклюжая попытка Фёдора задать вопрос наталкивается на пустоту: Лена исчезла из вида, свернув за угол коридора.
Ничего не понимающий, стоит он, как прошитый колом от головы до пят. Проходящие мимо сотрудники с удивлением оглядываются на Бакланова. Его свирепый взор в никуда отбивает всякую охоту даже поинтересоваться – «Что с тобой?» Так все бесстрастно и проходят мимо, не проявляя к нему ни малейшего участия.
На память Фёдору приходит случай, когда он возвращался со школы с двумя «двойками». Математичка вызвала его доказывать теорему Виета. Да вот задание он перепутал, и на доске из-под его мела возникла ещё не изученная теорема Фалеса. Раз в жизни добротно что-то выучил – и не то. Получая законную «пару», Бакланов про себя произнёс: «Виёт, да не тот». Сказал, будто чертыхнулся. В классе засмеялись, а учительнице послышалось, будто он ругнулся матом. Не вдаваясь в уточнения, она снова потребовала дневник и влепила ещё одну «пару», теперь уже за поведение. Тогда Феде казалось, что «стратил» он по-крупному, а нынче пришедший на память эпизод школьных будней выглядит невинной мелочью по сравнению с провалами текущего дня.
Но к чёрту воспоминания! В какой-то книге Фёдор вычитал: «Вспоминать о прошлом – удел стариков». А ему до старости ещё – ого-го-о!
Фёдора ждут великие дела. Надо срочно решить бумажные вопросы с отделом кадров, бухгалтерией, чтобы стаж сохранить и зарплату по месту работы, ну и прочее.
