– Да назовите хоть одно! – нервничает Фёдор, надеясь хоть что-нибудь услышать позитивного за весь день.
– Сейчас не буду, времени мало, и я боюсь упустить что-нибудь важное.
– Ой, перестаньте иронизировать, Леонид Нехемьевич! Вы просто…
Но Кацман перебивает:
– Я не «просто» и в моих словах иронии нет. Давай-ка мы вот что… э-э… на той неделе поговорим. Я тебе кое-что расскажу. Ничего навязывать не буду, только выслушай и хорошенько всё обдумай. Договорились?
– Договорились, – Фёдор понимает, что разговор будет интересным, хоть и не простым, но для него важным.
В холле перед выходом Федя лицом к лицу сталкивается с Гуру, как он про себя называет научного руководителя. Профессор, доктор наук, Приходько Виктор Ефимович, глубоко-почтенного возраста. Сухощавый, с трудом передвигается, ходит с палочкой. Очень толковый учёный, но не приемлющий никакого мнения, кроме своего. В спорах легко переходит на личности.
По взглядам Приходько – закоренелый сталинист. Зная об этом, в разговорах с ним Фёдор никогда не затрагивает и не поддерживает тему «отца народов». У Бакланова одного деда в двадцатые раскулачили с переселением в Сибирь, другого расстреляли в тридцать седьмом, но никто не мог толком сказать, за что. Часть родни померла во время Голодомора. Как же Фёдору симпатизировать этому злому и жестокому тирану?
Бакланов давно не заходил к Приходько и от этого чувствует неловкость:
– Добрый день, Виктор Ефимович, простите, я давно к вам не заглядывал.
– Здравствуй, Михалыч, здравствуй, – иронизирует Приходько, подавая руку, – заглядывать не надо, я не женская баня.
«Михалыч» впервые замечает, что у гуру сильно дрожат пальцы. «Наверное, Паркинсон», – мелькает у него мысль.
Год назад Фёдор окончил аспирантуру. Кандидатский минимум давно сдал, спецкурсы прошёл и освоил, но главное не сделано: диссертация не только осталась без защиты, но и не окончена, выводов и предложений – ноль.
После аспирантуры Федю оставили младшим научным сотрудником. И не потому, что позарез нуждались именно в нём, а просто времена такие пришли, когда молодёжь в науку не затянешь. Вот и оказалось – на безрыбье… даже Бакланов – научный работник.
За год работы к диссертации он совсем охладел. Перестал читать литературу по теме и вообще по специальности. Аналитическую часть диссера до ума так и не довёл. О Феде Виктор Ефимович однажды сказал: «Писака он, конечно, талантливый, но как исследователь – уступает».
Отстал Бакланов по всем показателям, не интересовался новостями научного мира. А ведь ещё год назад какой-то провинциал на харьковской конференции сделал сильный доклад по теме, близкой к диссертации Фёдора!
Теперь, когда они случайно встретились в коридоре, Приходько сообщает об очередной неприятности: тема Бакланова признана устаревшей и защита под угрозой отмены. В последнем номере «Экономики Украины» вышла статья того самого харьковчанина, но в современном контексте. А у Феди реалии как минимум годичной давности.
– Час от часу не легче, – грустно улыбается Фёдор.
– Что, ещё какие-то неприятности? – участливо интересуется Гуру.
– Неприятности? Виктор Ефимович, да это полный облом! – в сердцах вырвалось у Фёдора, но он тут же осёкся: – Простите.
– Так, давай по порядку. Что случилось?
– Меня не берут в Данию, лишили тринадцатой зарплаты, от меня ушла девушка (он и сам удивляется, что впервые именно так называет Лену), с концепцией кинули, весь отдел со мной не разговаривает, а теперь и диссер накрывается. Виктор Ефимович, для полного абзаца мне не хватает только бубонной чумы или нашествия крыс. Или чтобы мне сказали, что я уволен.
– Ладно, Фёдор, успокойся. Зайди ко мне в понедельник часам к одиннадцати, переговорим по диссеру. За остальное не знаю, там я тебе не помощник, а к защите надо готовиться, что-нибудь придумаем. Хватит и того, что ты год провалял дурака. Можно было уже давно защититься, и тогда пусть бы писали, что хотят. А теперь, если ты и выйдешь на защиту даже в этом году, то тебе придётся учитывать статью этого харьковского деятеля, чтоб он сгорел!.. Извини, сорвалось.
– Да ладно, я понял.
– Кстати, Федя, тебе ж скоро тридцать?
– Ну да.
– Послезавтра, кажется?
– Точно. А вы что, помните? – удивляется Фёдор.
– Я всех своих помню, – с довольной улыбкой Приходько похлопывает Федю по плечу.
– Хорошая у вас память.
– А то! – подмигивает Приходько. – Так вот, Федя, тридцать – это вроде и молодой, но пора уже становиться на ноги, занимать серьёзное положение. С твоим потенциалом ты уже давно должен был защититься и получить старшего научного.
– Я постараюсь.
– Постарайся. А в понедельник – обязательно зайди. К одиннадцати, хорошо?
– Хорошо, Виктор Ефимович, непременно зайду.
– И помни, что мне скоро восемь десятков. Здоровьечко уж пошаливает. А мне очень хочется дожить до твоей защиты.
– Обещаю, что доживёте, Виктор Ефимович, дай вам бог здоровья.
– Ну смотри, Федя, смотри, – улыбается Приходько, – ловлю на слове.
На том и прощаются.
