Когда я была уже большой девочкой, то также участвовала в «Таис», где танцевала с некоторыми своими одноклассницами в красивой интермедии. Мы изображали маленьких комедианток, следующих за куртизанкой, кружились вокруг нее, с розой в одной руке и маской в другой. Дельма[28] пел партию Атанаэля, а роль Таис исполняла сама Сибил Сандерсон! Потрясающе красивая пластика, изящная фигура и покоряющее очарование, исходившее от нее, вызывали всеобщее восхищение. Серебристому голосу и музыкальности ни в чем не уступали и другие ее таланты.
Одно из ее выступлений особенно запомнилось благодаря пикантному происшествию, о котором потом долго говорили. В конце первого акта Таис должна была подняться по лестнице, предположительно из мрамора, и провожать взглядом удалявшегося Атанаэля, оперевшись рукой о колонну. Мы, замерев в неподвижности, любовались изящной позой артистки и следили за каждым ее жестом. В тот вечер, когда она оперлась белой рукой с большим золотым браслетом о колонну, раздался еле слышный треск: одна из пряжек, скреплявшая на плечах тунику, сломалась, туника упала на талию, слегка обнажив прекрасную грудь. Потеряв голову, мы принялись шептать изо всех сил, пытаясь привлечь ее внимание: «Мадемуазель! Мадемуазель!» Но в шуме аплодисментов Сибил не слышала наших слабых голосов, потому что аплодисменты были такими воодушевленными: неожиданный вид прекрасной груди удваивал удовольствие, полученное от необыкновенного выступления певицы!
Клео в сценическом костюме
Мы же были в ужасе. В наших глазах это происшествие равнялось греческой трагедии, и мы искренне жалели «бедную» Сандерсон, жертву такого несчастья… а она сама от души смеялась!
Но самым важным для нас было выступление в роли ангелов в «Фаусте». Сначала мы ненадолго появлялись в первом акте, потом надо было ждать до одиннадцати часов, чтобы танцевать дивертисмент, и наконец, в сцене с тюрьмой мы показывали «полет ангелов». Попасть в «полет ангелов» было величайшим счастьем, самой желанной целью! Но танцевать в нем на сцене позволяли лишь самым достойным, самым лучшим ученицам, в качестве поощрения.
Я не пропустила ни одного «полета ангела» в последнем акте «Фауста». Здесь тоже Педро Гайяр заставлял меня распускать косы, и волосы свободно струились у меня по спине. Чтобы превратить нас в ангелочков, к спине нам прикрепляли крылья и подвешивали к какой-то механической штуковине. Безумно весело было болтаться в воздухе в виде херувима, «несущего в небеса» страждущую душу Маргариты. Поскольку наше ангельское появление происходило в самом конце оперы, мы были вынуждены какое-то время ждать, пока занавес окончательно не закроется, чтобы нас спустили вниз, а это иногда происходило не быстро. За эти выступления нам платили пять франков «гонорара». Целое состояние!
Время между выходами на сцену тянулось долго, но мы знали, как себя занять. В гримерной мы играли в ребусы, в бабки, в Желтого гнома, а еще играли «в Фауста». Мне обычно доставалась роль Мефистофеля, и, закутанная в алый шифон, я изображала знаменитых артистов, низким голосом выкрикивая «Маргарита проклята!» и сопровождая все это трагико-комической жестикуляцией, что очень забавляло моих зрителей.
Итак, на втором году обучения в начальных классах для «маленьких» я была практически единственной, кому часто доверяли играть в настоящих спектаклях: обычно дети начинали постепенно выходить на сцену, начиная лишь со средних классов, именно оттуда набирали ангелочков для «Фауста». Совсем малыши первого года обучения на сцену вообще не выходили. Только в балете, где катались на роликах, изображая фигуристок, участвовали вместе старшие и младшие.
Одноклассницы мне, вероятно, втайне немного завидовали, но директор, балетмейстер и наш преподаватель были мною очарованы. Даже зрители меня замечали, потому что я всегда стояла у самой рампы и всегда хорошо справлялась с ролью. Я больше не была обычной ученицей балетного класса, меня приучили к сцене, в восемь лет я уже выступала перед огромным залом, сумев справиться со смущением!
В такой ситуации, думаю, было уже довольно сложно остановить мое сценическое развитие. Как я могла остановиться? Меня вела судьба, и мой жребий был предрешен — я стану балериной. Матери пришлось принимать решение, мои первые успехи на сцене вызывали у нее сомнения, и в этой ситуации мнение мадемуазель Теодор сыграло важную роль. Каждый раз, когда поднимался вопрос о моем будущем, она говорила матери: «Запрещать Клео стать балериной грешно, учитывая ее способности».
