Я выразил на лице недоумение и, конечно, не признался, что из-за стола мы встали все вместе, вышли на улицу, перед самыми дверьми редакции дети устроили днем ледяную дорожку, и нам вздумалось порезвиться. Минут через пять я заметил, что Заира, не говоря никому ни слова, повернулась и пошла в направлении своего дома, и я, нарочно громко пожелав всем спокойной ночи, тоже шагнул в сторону своего дома, но потом, соседним переулком, свернул с пути и догнал Заиру. Она не удивилась моему появлению, словно ожидала, что я догоню ее. Неужели я вел себя на вечере так, что она догадалась о моих чувствах к ней и мое провожание восприняла как должное, само собой разумеющееся?..
И вот теперь что-то подозревает Володя. И только ли он один? Не все же спросят у меня об этом так просто, как Галич, будут судить да рядить меж собой…
Галич ушел, и я разнервничался. Раньше, говорят, раздраженным чем-нибудь падишахам подносили драгоценную посуду, они разбивали ее и, таким образом, получали разрядку. И в наше время некоторые руководители находят выход: придираются к подчиненным, устраивают им „головомойку“, и в этом находят успокоение. Я так не могу, мне бывает стыдно за собственную слабость, и я делаю все, чтобы скрыть свое настроение от окружающих.
Весь день я думал о Заире. Да, вчерашний вечер открыл многое и мне, и ей. То, что наши глаза, вопреки осторожности и разуму, искали встречи и, встретившись, теплели, то, что мы долго танцевали, и танец этот казался мне парением в невесомости, и она чувствовала это, то, что я не смог пересилить себя и побежал ее провожать, — это ли не объяснение? Да, вчера между нами произошло что-то очень важное, такое бывает, наверно, редко. Так же редко, как редко в ночной мгле одновременно летят две звезды, так же редко, как редко рождение двойной радуги на весеннем небосклоне, так же редко, как в большом вишневом саду совершенно неожиданно расцветают осенью два деревца, расположенных далеко друг от друга.
Меня до сих пор не волновала так ни одна женщина. И я боюсь этого, боюсь. Кажется, насторожилась и Заира. Мы встретились сегодня в коридоре, она холодно кивнула и потупилась. Видно, и она спала неспокойно.
Ну что ж, надо положить конец личным увлечениям. Костер легче потушить в самом начале, не дожидаясь, пока пламя охватит ближайшие заросли. Не хватало еще разговоров, что редактор „влип“, что у него роман с сотрудницей!..
Пишу все это, и стыдно перед Яхой, перед Далгатиком, которому снятся балконы нашей будущей квартиры и настоящие качели. Яха одна, с ребенком, безропотно ждет, когда же наша жизнь наконец наладится, когда мы будем вместе, и вдруг все рушится, опрокидывается в тартарары!.. Нет, это слишком, слишком жестоко. Надо очнуться, взять себя в руки, ведь я уже не мальчишка.
После обеда я поехал в Байрамаул, к сестре. Она давно болеет, что-то неладно с почками, и раньше я все не находил времени навестить ее. Правда, была у меня еще и другая, сопутствующая, цель — подробней разузнать о прогремевшем свинаре Мантаеве, познакомиться с ним лично и, может быть, поговорить.
Сестра и зять были бесконечно рады моему приезду. Сестра уже встает и ходит по дому, чтобы сделать мне приятное, она сварила халтаму. За ужином мы выпили с зятем хорошего домашнего вина и разговорились. Я спросил его о Мантаеве, и Абакар сказал, что самого Мантаева в ауле сейчас нет — уехал в Махачкалу на сессию Верховного Совета республики. О Мантаеве он рассказал любопытные вещи: оказывается, сам Мантаев теперь и близко не подходит к свиньям и, хотя числится бригадиром на свиноферме, фактически исполняет обязанности завхоза: добывает корма и обеспечивает над свинофермой общий контроль. Ухаживают же за свиньями и содержат их четверо пришлых — трое русских и один украинец, а Мантаев — так, для вида, для газет и для выступлений на активах.
Слушая Абакара, я припомнил, что видел Мантаева на каком-то совещании, где он держал речь, — кругленький, краснощекий, с франтоватой прической, белые манжеты выглядывали из рукавов костюма…
Вначале, когда, по указанию сверху, ферму только создали, рассказывал зять, к свиньям никто не подходил, и они чуть не подохли с голоду. Сам Мантаев, из жалости, рано утром и по ночам, чтобы не видели аульчане, сбрасывал корм животным с крыши — не дай бог коснуться „скверной твари“.
От Абакара я узнал много такого, что по-настоящему взволновало меня. Я даже записал кое-какие факты, помня, что придется говорить в райкоме, и уже очень хочу этого разговора».
Мурат Кадырович куда-то торопился, и, пока Второй подробно докладывал о положении текущих дел, руки его то тянулись к телефону, то перебирали бумаги на столе, и вообще он как-то странно трясся, словно был не человек, а давно заведенный автомобиль, который вот-вот умчится.
Первый секретарь постоянно в разъездах, и Алимову кажется, что ему некогда думать, углубляться в суть вещей. Вот и сейчас он слушает Салавдина Алхановича, а сдвинутые брови и морщинки на желтом лбу говорят о том, что мысли его далеко.
