Дионис Загрей. Фрагмент изображения с фракийского кувшина. IV в. до н. э.
Таким образом, в представлении орфиков у человечества двойственная природа: оно унаследовало свой материальный аспект (тело) от титанов, которые были земными существами, а духовный (божественную искру) — от Загрея, сына Зевса. Они считали, что духовную часть можно развить, участвуя в очистительных церемониях и ведя чистую, аскетичную жизнь. Не слишком-то согласуется с идеей необузданных вакхических оргий, верно? Что ж, если архаичный культ Диониса был немыслим без вина, то в реформированной орфической обрядности оно сохранило свои божественно-возвышающие свойства, однако превратилось в символ. Фокус сильно сместился в сторону духовного «опьянения», экзальтации. Как отмечает Бертран Рассел, «культ Вакха породил так называемый энтузиазм, этимологически означающий вселение бога в поклоняющегося ему человека, который верит в свое единство с богом»[211]. Иными словами, ритуальное оргиастическое безумие постепенно отошло на второй план, уступив место мистическому знанию.
Орфики стремились к духовной чистоте, поскольку благодаря ей они могли вырваться из колеса перерождений — да, орфизм предполагал веру в переселение душ и в этом смысле был удивительно, необъяснимо похож на некоторые постулаты индуизма. По-настоящему чистая душа покидала колесо перерождений и сливалась с богом — Вакхом, Дионисом, Загреем, — становясь его частью. Относительно того, как душе вести себя в загробном мире, существовали специальные наставления, дошедшие до нашего времени в том числе благодаря удивительной археологической находке — золотой Петелийской табличке III–II веков до н. э. — с выгравированным текстом, смысл которого сводится к необходимости испить холодной воды из озера Памяти. Для этого надо было почтительно обратиться к стражам водоема, сказав: «Я дитя Земли и звездного Неба, но спустился с Небес; вы и сами об этом знаете». Следовало также помнить, что нельзя пить воду из другого источника, расположенного слева от чертогов Аида, подле кипариса (как нетрудно догадаться, это Лета — источник забвения). Таким образом, орфики почитали богиню памяти Мнемозину, чья роль была особенно важна в контексте посмертного существования: «Чаще всего [определение памяти в искусстве] происходит через изображение музыкальных инструментов — так, выражением памяти является песня, ибо ее нужно запомнить… Сам Орфей — пример утери памяти. Он не выполнил наказ Персефоны не оборачиваться назад, пока выводил свою жену Эвридику из подземного царства»[212]. Лишь та душа, которая в точности выполнит все наставления, могла рассчитывать на спасение и истинное бессмертие.
Таким образом, архаичный, кровавый, экстатический культ Диониса преобразился в аскетичную орфическую доктрину, чьи идеалы, в свою очередь, отразились в пифагорейском учении, а оно повлияло на учение Платона и через него — на множество других философских школ. Надо отметить, орфизм и дионисийство в изначальной форме не зародились во Фракии, а пришли туда извне. Авторы по-разному определяют, откуда именно и каким маршрутом, ведь чем дальше во времени от нас отстоят некие события и процессы, тем сложнее с уверенностью определить их подоплеку. Так или иначе, в античную Грецию орфическая религиозная мысль проникла именно из Фракии, и в популяризации образа Орфея — пусть как барда, а не пророка — также сыграли решающую роль именно древние греки.
Для орфика жизнь в этом мире является страданием и скукой. Мы привязаны к колесу, которое, вращаясь, образует бесконечные циклы рождения и смерти. Наша истинная жизнь — на звездах, но мы прикованы к земле. Только путем очищения, самоотречения и аскетической жизни можем мы избежать этого круговорота и достигнуть наконец экстаза единения с Богом. Это вовсе не взгляд тех людей, для которых жизнь легка и приятна[213].
