Когдато будущий шахиншах был молод, красив, черноволос и полон надежд. Настоящее имя его было Кодоман. Его глубокие, как персидские ночи, глаза, доброе сердце и удачливость привлекали к нему сердца людские. Бесс и Набарзан были его первыми друзьями, а после стали и родичами. Он хотя и принадлежал к династии Ахеменидов по крови, от персидского трона был страшно далек – до него всегда было слишком много охочих из ближайших родственников шахиншаха. В тогдашней Персии изза этого ему приходилось довольствоваться весьма скромным положением. Однако когда ему исполнилось всего двадцать, Артаксеркс Третий по прозвищу Ох сделал его сатрапом Армении. Не благодаря богатству и положению семьи – верной службой заслужил Кодоман столь высокий пост и хорошо показал себя в деле. По словам матери, все любили его и чуть ли не молились на него как на бога – настолько был он честен, силен, справедлив. Он мог то, чего не могли другие. Он был лучшим. Но потом…
В голосе матери послышались любовь и застарелая боль. Потом шахиншах Артаксеркс ослаб, началась борьба подле трона. Кодоман волею богов оказался самым удачливым из претендентов. Его поддержали войско и главные сатрапии. По его приказу Артаксеркса отравили, сам же Кодоман женился на его старшей дочери и провозгласил себя царем Дарием в честь Дария Великого, древнего царя Персии. Но в день смерти Артаксеркса все изменилось. Непосильный груз лег на плечи нового царя.
На глазу у рассказчицы блеснула слеза. Птолемей знал, по ком она скорбит. Она оплакивала своего сына, а он – всего лишь своего брата. Оба пали жертвой одного и того же недуга, насланного Ананкесудьбой. Дарий тоже был всего лишь орудием недобрых богов. Он тоже когдато порабощен был нечистым духом царя Азии, непостижимым образом передававшимся от прежнего правителя новому в момент его смерти. Не на это ли намекал Бесс? Он знал Дария много лет, еще со времен армянского сатрапства – в те поры Бесс был ему другом.
Парисатида… Она тоже была его дочерью! А что тогда Дарий Великий? Кир? Птолемея осенило. О боги! Они тоже были царями Азии, а значит – рабами нечистого духа, как твердили эти последователи Заратуштры. Вот кто противостоял македонцам, вот кто одолел их исподтишка, не в честном бою. Знать бы об этом заранее… А что бы тогда изменилось? Ежели дух этот был столь злокознен и силен, что могли против него простые смертные?
Бабка же царицы, выпив пива, все вещала про высокие горы своей родины и про духов, обитающих там. Одного из них люди прозвали Амирани. Когдато был он добрым и хорошим, помогал людям, но возгордился сверх меры и бросил вызов богам, претендуя быть первым среди них. Это было не по заведенному свыше порядку, посему изгнан он был из чертогов небесных. И тогда извратил он путь свой и начал делать все назло другим богам, братьям своим. Опустившись на землю, стал он самым злым и могучим из всех обитавших там низших духов. Он подчинял людей черной воле своей, извращал их путь следом за своим, лишая его добродетели, и выпивал их жизни. Он глумился над народами и приводил их к погибели. И тогда собрались боги и одолели Амирани. Повержен был дух сей и заточен в самые глубокие и темные ущелья Кавказа, под Гергетской горой, и прикован там толстой железной цепью. Но каждый год ржавела, истончалась цепь, открывалась гора и пытался он выйти оттуда на свет и наделать новых бед. И тогда боги научили людей – дабы не дать Амирани выйти на поверхность земли из заточения, все кузнецы должны были каждый год в самую долгую ночь громко бить молотом о наковальню, железом о железо, ибо только так можно было остановить зло. Но однажды кузнецы увлеклись вином и позабыли про долг. Нечистый дух получил свободу и… Сисигамбрия закрыла лицо покрывалом, пряча слезы. Да, плохо стучали кузнецы, и впрямь плохо.
В полном согласии с древними обычаями, царь Азии женился на своих дочерях и наполнил города свои костями человеческими. Свои же кости он, напротив, берег – какойто грек, разоривший гробницу Кира, казнен был на месте. Ананкесудьба была неумолима. Осенью в Экбатанах после одного из пиров слег в горячке Гефестион. Когда его спрашивали о причинах болезни, он молчал и только смотрел на друзей глазами, полными безнадежной грусти. Три дня спустя он умер. Так же, как скончавшиеся прежде «друзья царя». Это был яд. На другой день умер Горгий – они вместе сидели на пиру и пили из одной чаши, наутро же царь услал его в Грецию, до которой Горгий так и не добрался.
После этого начались уже ставшие привычными похоронные церемонии. Во всем были обвинены врачеватели, якобы из рук вон плохо лечившие царских друзей, за что бедолаг казнили одного за другим. АлександрДарийАртаксеркс прилюдно предавался скорби, но однажды Птолемею удалось заглянуть ему в глаза – они были пусты, в них не было скорби, в них не было жизни, только темные и мглистые ущелья Кавказа, где с начала времен копилась неимоверная злоба и зависть к свету и жизни. Царь рыдал при виде погребального костра, рвал на себе волосы, а потом удалялся в свои покои, где смеялся и бражничал.
