Здесь она младше, чем была я, когда меня взяла к себе София, и все же я знаю, что она чувствовала в тот момент, когда сделали снимок. Она изо всех сил старалась быть такой, как они. Подходящей. Белая ворона всегда знает, что она не такая, как остальные, и всегда надеется, что никто этого не заметит. Но внутри у белой вороны живет второе «я», опасная тихоня, от которой никак не избавиться, потому что сердце одно на двоих. И эта вероломная тихоня в любой момент может все испортить, закатить истерику, разрыдаться и закричать, что ненавидит того человека, который о ней заботится.
Рабочий день закончился, и мне пора было идти домой, но я осталась в комнате Юдит.
— Вы с ними встречались? — спросила я.
— Мне запретили туда приезжать.
— Я тоже приемная, — сказала я, поглаживая лицо Ребекки кончиком пальца. Мне хотелось как-то утешить бедняжку, застывшую с натянутой улыбкой между приемными родителями. У меня кружилась голова, как будто я только что поднялась по длиннющей лестнице.
Юдит взяла меня за руку.
— Не трогай фотографию… Оставь ее в покое. Все осталось в прошлом.
Мне не хотелось, чтобы она так говорила. Как можно все забыть? Я хотела узнать больше.
— Вы не думали об аборте?
— Кажется, нет. К тому же, аборты тогда были вне закона.
— А тайно?
— Я любила ребенка! — она вдруг едва ли не взвыла, как раненый зверь: — Любила! Понимаешь?
Наверное, она сама себе врала. Надо было оставить ее в покое, но я как будто расковыривала болячку: чем больше ковыряешь, тем труднее остановиться. Только и ждешь, как пойдет кровь.
— Может быть, вы только сейчас так говорите? Может быть, вы забыли, как все было на самом деле?
— Я жила ради нее, ради этого маленького существа. Можешь не верить, но так оно и было. Она спасла меня. Я чувствовала, как она растет, шевелится… и это держало меня на плаву.
Прикусив губу, я положила фотографию Ребекки обратно на тумбочку. Может быть, и со мной будет так же? Вдруг я собираюсь избавиться от того, что может удержать меня на плаву? У Юдит было такое счастливое лицо, будто она и теперь чувствовала, как ребенок шевелится у нее внутри.
— Когда я пряталась в товарном вагоне поезда, идущего в Норвегию, то лишь ради нее терпела, чтобы нас не обнаружили. Иначе мне было бы все равно.
— А зачем вы прятались в товарном вагоне?
Юдит приподнялась, опираясь на локоть, глаза у нее загорелись.
— Надо было добраться до Осло и найти маму и братьев! Я хотела вернуться в Норвегию и сражаться за свою страну. Когда у меня не стало Бенгта, меня волновало только это. В Швеции меня больше ничто не держало, но когда я добралась до Норвегии, оказалось, что меня там не ждали. Беременная еврейка, которая хочет «помочь своей стране» — вот дурочка! Они бы, наверное, рассмеялись мне в лицо, да пожалели. Пообещали, что будут искать моих братьев и попробуют переправить их в Швецию, лишь бы я убралась подальше, и как можно скорее.
— А ваша мама?
— Я узнала, что она в концлагере. Весь обратный путь я молила бога о том, чтобы все мы снова были вместе, чтобы мои родные приехали до рождения ребенка. Чтобы мы снова стали одной семьей.
— А найти Бенгта вы не пытались? Если бы он узнал о ребенке, то…
— Мне не нужна была его помощь! Если он не принял меня такой, какая я есть, то и мне его помощи не надо! Понятно тебе?
Юдит снова опустилась на подушки и закрыла глаза.
Я думала, что Юдит совсем выбилась из сил, но она вдруг продолжила:
— Хотя я все время его ждала. Каждый вечер я думала, что он вот-вот постучит в окно. Каждое утро, открыв магазин, я стояла на тротуаре, оглядывая улицу. Мне казалось, что он может прийти в любую минуту. А потом что-то во мне сломалось… я потеряла рассудок — от тоски по Бенгту, от тревоги. Может быть, и последнее письмо от мамы тогда пришло — последнее перед отправкой в Германию. Все у меня в памяти перемешалось. Потом мне рассказали, что той ночью я зажгла все лампы в магазине и танцевала в одной ночной рубашке, и тогда меня увезли на «скорой». Во всем городе было введено затемнение, всем велели завешивать окна плотными шторами, а я их раздвинула и включила радио на полную громкость. Это мне потом рассказали. Я смеялась и пела, танцевала. Говорила с каким-то невидимым гостем. В больнице меня лечили электрошоком, я вышла оттуда немного не в себе. В магазин Сигне я так и не вернулась. Но когда я только-только пришла в себя, у моей постели сидела, кажется, именно она.
— А ребенок?
— Я была не в себе, а ребенок все рос. К родам я совсем оправилась. Вязала детские вещички и слушала, как она пинается внутри и просится на свет божий. Я мечтала, что мы с ребеночком переедем в маленькую квартирку и как-нибудь проживем. Про Бенгта я больше не думала. Или, может быть, все-таки надеялась, что однажды мы снова встретимся, и все продолжится как ни в чем не бывало… Да, наверное, об этом я и мечтала. О том, что мы снова будем вместе.
Последние слова Юдит произнесла еле слышно.
— Если бы вы подали ему знак, Бенгт тут же приехал бы…
— Если бы он захотел, то нашел бы меня!
