— С чего вы взяли, что он не хотел? Вы же переехали, да еще и фамилию сменили на мужнюю. Юдит Кляйн — а он-то искал Юдит Хирш!
Юдит сделала вид, что не слышит, и поджала губы.
— Мне больше нечего сказать этому человеку. Он все погубил. Потом мы снова встретились — и ничего хорошего из этого не вышло. Я сглупила и рассказала ему о Ребекке. Он пообещал мне, что не будет ее искать: мы не имели на это права, ведь я подписала бумаги. Мы должны были оставить девочку в покое. Она думала, что пастор с женой и есть ее родители. А он взял и поехал туда. Ворвался в ее жизнь — и этого ему простить нельзя. Ей хорошо жилось! И вот в один ужасный день, когда мы с Гербертом — это мой муж — показывали клиентам модели платьев, вдруг зазвонил телефон. Это была приемная мать Ребекки, она негодовала, кричала, обвиняла меня в том, что я подослала Бенгта, и это разбило девочке сердце. Я слышала ее голос на заднем плане — ужасный, душераздирающий крик. И это кричала наша дочка… А я не могла ее утешить, я ничего не могла поделать… Потом она пропала, но об этом я узнала только после похорон — она утонула спустя пару недель после второй встречи с Бенгтом. Я больше не желала его видеть. А он — представь себе — во всем обвинил меня! Говорил, что он-то никогда не отдал бы Ребекку в приемную семью. По какому праву он говорил мне такое, скажи?
— И поэтому вы хотели, чтобы он умер?
— Была зима, скользко. Мы оказались на пирсе, вокруг которого чернела открытая вода. Не помню уже, как вышло — хотела ли я броситься в воду или просто убегала от него. Он ринулся за мной, обхватил руками — говорил, чтобы утешить, как будто меня можно было утешить. Поскользнулся, взмахнул руками, попытался ухватиться за меня, но я просто смотрела, как он соскользнул с края пирса и упал в воду. Дело было в ноябре. Сначала у него был такой изумленный взгляд, как будто он не мог поверить своим глазам. А я стояла и смотрела, не шевелясь. Он стал кричать, звать на помощь, захлебываться, но я просто смотрела, как у него синеют губы.
— Но он выжил.
— Даже не понимаю, как ему удалось. Я просто ушла.
— Но как-то ведь он выбрался из воды? Наверное, вы ему помогли.
Юдит покачала головой.
— Я хотела, чтобы он умер. Как будто это искупило бы его вину перед Ребеккой и передо мной.
— Но он жив, Юдит! Он есть!
— Когда я увидела ту заметку в газете, подумала, что это кто-то другой, только имя одно. И лицо.
— А если бы вы встретились сейчас?
— Он не захочет встречи. В этом я уверена.
— Вы могли бы позвонить ему. Или написать письмо.
— Не помнит он нашу любовь. Все было так давно. В другой жизни.
— Но вы же помните.
— Это другое. Он мне часто снится. И в этих снах все еще хорошо, ничего страшного еще не случилось.
Юдит помолчала и вдруг добавила:
— Я хотела бы попросить у него прощения. Можешь помочь мне? Можешь найти его?
— Попробую, — ответила я как можно спокойнее и ушла, оставив ее отдыхать.
Марек сидел на лесах возле моего окна и ждал, как индеец в засаде. Увидев меня, он спросил, где я пропадала. Его приятели давно уехали в город.
— Почему ты не уехал с ними? — спросила я.
— Потому что хотел увидеться с тобой, — ответил он.
Мы сидели за шатким столом в домике на колесах, ели белую фасоль и пили вино.
— Я не знаю, кто мой отец, — сказала я вдруг.
— Это ничего, — ответил он. — Я даже матери своей не знаю.
— Странно. Обычно люди знают своих мам.
— Ну, я вырос в детдоме. Нянечки нашли меня на скамейке в парке. В картонной коробке. Я был завернут в бумагу, — Марек рассказывал, жуя фасоль и запивая вином. Тон у него был довольно беззаботный, хотя жизнь в детдоме была тяжелая: наказывали за все подряд, еды не хватало, одеяла были слишком тонкими, старшие обижали младших.
— Приходилось быть шустрым. И слушаться. Нельзя было говорить «не хочу». Они умели наказывать. Кололи ножами, жгли спичками. Забирали еду. Три, четыре дня подряд забирали хлеб, молоко — всё.
— Неужели нянечки не видели?
— Они тоже боялись. С этими парнями никто не мог сладить. Оставалось только терпеть.
Я уставилась на Марека, как будто впервые увидела. Сколько он всего вытерпел? Спички и ножи. Недоедание. Плюс трусливые тетки, которые просто смотрели и ничего не делали.
— Но я был не робкого десятка, не думай.
Я покачала головой.
— Я убегал. Первые два раза меня ловили, а на третий не смогли. Тогда мне было тринадцать.
Больше он не хотел рассказывать, но мне хотелось знать, что было дальше, и я стала выведывать кусочек за кусочком. Обрывки событий складывались в картину последних десяти лет. Сначала он угодил в компанию беспризорников, которые попрошайничали, воровали и ночевали под мостами. Им встречались и добрые люди, но недобрых было больше. Зимой они рисковали замерзнуть насмерть спьяну, потому что согреться можно было только водкой, которую они либо воровали, либо клянчили. А когда не было водки, годился и клей.
— Пару лет я проболтался с ребятней, а потом познакомился с большими парнями… они стали заботиться обо мне. Очень хорошо заботились.
— Что за «большие парни»?
