В парке Уэно, испивая чай, я увлекся двумя маленькими японочками и их сумел заинтересовать. Но это мимолетно, как щебетанье ласточки. Я влюблен в отвлеченную японку, и в нее нельзя не быть влюбленным, так много во всех японках кошачьей мягкости и грации птичек. <…> Привыкнув в несколько часов к косвенному уклону японских глаз, я уже вижу в этом особую волнующую красоту, которой раньше не подозревал. И разрез европейских глаз мне кажется скучным и прозаическим. В глазах японки больше тайны и сладко раздражающего манящего очарования. <…>
Я никогда не забуду моего впечатления приезда в японскую Москву, Киото, с его 300 или 400 храмами. Приехав в 8 часов вечера, я попал, тотчас после обеда, если не с корабля на бал, то с поезда на вечер гейш. Большая изящная труппа гейш – их было несколько десятков – давала прощальное представление в Киото. Рассказать, в чем было зрелище, трудно, и я не все понял. Что скажут мои слова, если я скажу, что были танцы, музыка, пение, была феерическая смена красок и движений? Это слишком обще. Была живопись движениями, это ближе к виденному. Гейша умеет, танцуя, показать неуловимым движением руки, что она прядет нить, или срывает цветок, или ловит рыбок. Такой выразительности изящных рук я не видел нигде. Пленительна также у японок, и необыкновенна по силе внушения, музыкальная соразмерность каждого движения, каждой интонации, каждого взгляда. Им чужд Хаос, или он побежден ими. Та мера, которой отличается японская поэзия и японская живопись, как божеский закон, сияет стройным очарованием в поэтически нежной и живописно – чарующей японской женщине.
Японка как японка есть высокое художественное произведение. И тут нет исключений, они все воспитаны и утончены[319]. А когда в вагоне японки, не перенося качки движения, начинают дремать, с каким изяществом и чарою стыдливости они усаживаются так, чтобы лица их не было видно, и закрываются левым рукавом, широким рукавом, точно дети, которые обижены, или оживленные куколки, которые хотят молиться. Они ваяют себя тогда.
Я не забуду также, как через наш длинный вагон, вслед за няней с ребенком и вслед за своим мужем, прошла из соседнего вагона стройная японка аристократического типа. В соответствии с этим типом она была высокая, тонкая, с тонким орлиным носом, с нежно удлиненным овалом лица. Вся она походила на стройный лилейный цветок. Все в вагоне на нее смотрели, и нельзя было на нее не смотреть, так она была красива. Она шла, опустивши глаза и в то же время смущенно полуулыбаясь, как бы воздушно извиняясь, что она не поднимает глаз, ибо она идет за своим властелином, и это не должно, но что ведь она чувствует внимание и благодарит за него.
Забыть эту японку мне так же невозможно, как нельзя, раз увидев, забыть мадонн Фра Анджелико и Мелоццо да Форли.[320]
