От переводов танка и хокку неотделимы очерки Бальмонта, посвященные японской поэзии; они изобилуют не только восторженными, но и чрезвычайно тонкими суждениями русского поэта, воспринимавшего эти миниатюры как родственное ему, «конгениальное» явление духовной культуры. Наиболее характерен в этом плане второй «японский» очерк Бальмонта, озаглавленный «Фейное творчество». «Кончил “Фейное творчество”, – сообщал поэт Е. К. Цветковской 15 июня. – Там, говоря о танках и хокку, я вскользь, но выразительно говорю о двух фейных девочках и их умении из двух-трех малостей создавать целый мир. Эту особенность я считаю основным законом японской впечатлительности»[314]. Пытаясь объяснить духовное своеобразие японцев, Бальмонт в этой статье пишет:
Мудрость краткости, необременение многосложностью, уклонение от гнета многих подробностей, соединенное с такой проникновенностью к одной подробности, что она становится самодовлеющим целым, – это японская впечатлительность, это японская душа. И так как умение сделать из одной малости целый зачарованный мир есть способность и свойство Волшебника, есть дар Фея и Феи, Япония кажется мне волшебной и японцы – кудесниками. <…>
Я – русский, и я европеец, потому, конечно, я люблю больше свою поэзию и она мне кажется более совершенной по глубине и силе. Но в то же время я не могу не признать, что кроме испанцев, создавших подобные же трехстрочные и четырехстрочные песенки, ни один европейский народ не умеет в трех, в четырех, в пяти строках дать целый законченный образ, всю музыку настроения, полное прикосновение души к душе, как это умеет сделать японец. И если всем сердцем я люблю русскую народную песню, не должен ли я также сказать, что она длинна и что не меньше по-своему прекрасен кристалл пятистрочной танки, где 31 слог дает целую картину, и трехстрочного хокку, где 17 слогов создают настроение.[315]
Восхищение Бальмонта японской классической поэзией, и прежде всего – японской танка, нашло также отражение в его следующем (третьем) очерке, озаглавленном «Японские песни» (см. Приложение 2). Примечательна попытка Бальмонта объяснить танка как явление специфически восточное, неевропейское, искать ее корни «в способности людей Востока к глубокому молчанию». Пояснения Бальмонта, сопровождающие его перевод 15 танка, принадлежат, вероятно, к числу наиболее проникновенных отзывов об этом жанре японской национальной поэзии, когда-либо высказанных на русском языке.
Собственно, почти в каждом из своих «японских» очерков Бальмонт демонстрировал образцы японской лирики, переложенные им на русский язык. «Перепевая» японские танка, Бальмонт стремился подчеркнуть древность этой поэтической традиции. Он переводил в основном стихотворения наиболее значительных поэтов и поэтесс средневековья, начиная с IX–Х столетий (Осикоти-но Мицунэ, Фудзивара-но Кинто, Рёдзэн-хоси, мать Митицуна, Кудзё садайдзин), и гораздо меньше внимания уделял «современности» (Ёсано Тэккан, Оои). С особой теплотой отзывался Бальмонт о «женской поэзии» Японии. «Женщина, – повторяет он, – играла в развитии японской поэзии большую роль, и она, воплотившая в себе всю нежность расы, не могла не наложить своего отпечатка на поэтическое творчество Японии»[316].
В ряду многочисленных переводов, выполненных Бальмонтом почти за полвека творческой работы, японские танка и хокку как бы теряются, не занимают видного места. Между тем именно переводы Бальмонта из японских поэтов следует отнести к числу его несомненных художественных удач. По своему духу и настроению японская традиционная поэзия была созвучна бальмонтовской лире с ее неизменной импрессионистической окраской. Бальмонт с молодых лет тяготел к «смутности», к «лирике настроений», и в этом смысле многие японские поэты оказались ему изначально близкими.
