Японским впечатлениям была посвящена и четвертая статья Бальмонта, написанная позднее, – «Игранья раковины». В «набросках», как назвал Бальмонт свой четвертый очерк, подробно рассказывается о посещении им Токио, Йокогамы, Камакуры и Киото. Незнакомая ранее страна, чем больше думал о ней поэт, открывалась ему не только как экзотический край самураев и гейш, но и как изысканный прекрасный сад – воплощение самой Красоты. Именно поэтому Бальмонт требует к ней самого нежного, трепетного отношения.
Япония, иначе – Ниппон, иначе – Нихон, Основа Света, Корень Солнца, страна смелейших бойцов и нежнейших женщин, край, где чтят предков, где уважают растения, где не мучают и не пожирают животных, где скрывают свою боль и показывают свою радость, где, исполняя всякую работу, в конце концов все-таки остаются чистыми, где чистота есть первое условие жизни и на полу чище, чем на столах в других странах, Солнечный Цветок с лепестками, которые обожгут, если вздумаешь не любоваться им, а ухватиться за него, Океанийская раковина, о края которой, сияюще острые, больно обрежешь себе руку, если вздумаешь прикоснуться к ней неосторожно.[317]
Свою близость к Японии, духовное родство с ней Бальмонт пытался объяснить собственной «солнечностью!», – поэт всегда подчеркивал и в стихах, и в очерках это начало, которое считал своей особой чертой, даром. Стремление «быть как Солнце», не оставлявшее Бальмонта и в зрелые годы, естественно сливалось в нем с теми чувствами восхищения и любви, которые пробудила у него Япония – Страна Восходящего Солнца.
Потому ли, что я солнечный, я проехал всю Сибирь, неся полные пригоршни цветов и поэзии, но мне мало радовались эти сумрачные сибиряки, и я мало радовался им и суровой стране их? Потому ли, что я солнечный, я ликовал в первый миг прибытия в Японию, и меня сразу признали там своим, светлым, родным и дарили улыбками, и встречали ласковыми лицами, говорили мне слова, которые были похожи на перевязи цветов?[318]
Эти лирические излияния в прозе становились у Бальмонта особенно проникновенными, когда речь заходила о японских женщинах. В них прежде всего, казалось поэту, воплощена прелесть и привлекательность нации, в них отразился ее уступчивый, мягкий, гармоничный характер. Видно, что Бальмонт пытался как можно точнее передать своеобразие японской женщины, описать ее как некий «особый» (с точки зрения европейца) человеческий тип, как воплощенную «естественность». Японка-гейша занимает столь видное место в суждениях Бальмонта о «стране-поэме», что мы позволим себе привести большие фрагменты из очерка «Игранья раковины»; в них, среди прочего, ясно проступает и вся глубоко субъективная, впечатлительная, подчас «капризная» природа бальмонтовского мировосприятия:
