Сдержанно чертыхался штурман Волновский. Он поднялся на мостик, чтобы определиться астрономически — взять секстаном высоту какой-нибудь звезды. А вместо неба над головой — сплошная перловая каша. Мог бы ее пробить маяк на острове Кери, к которому, по счислению, приближалась «эска», но маяки погашены в чертовом Финском заливе.
— Ну и плавание! — пробормотал Волновский, закончив это восклицание общеизвестной формулой.
Тут сигнальщик Лукошков, с биноклем у глаз, сказал неуверенно:
— Слева двадцать… не пойму что́, товарищ командир… вроде торчит там что-то…
Ну Лукошков!
— Молодец! — сказал Волновский.
Он всматривался в указанном направлении, но кроме колышущихся полос тумана ничего не видел. Однако глазастому сигнальщику можно было поверить. Именно там, двадцать градусов влево, и ожидал штурман, что откроется маяк Кери. Он дал командиру истинный курс к устью Финского залива.
«Эска» вышла в Балтийское море и направилась на заданную позицию — к Норчёпингской бухте. В шведские территориальные воды было запрещено заходить. Швеция соблюдала нейтралитет, но продавала Германии железную руду, — вот и ходили в этих водах германские транспорты-рудовозы. Они-то и были целью для подводных лодок.
Несколько суток «эска» командира Сергеева выжидала, днем под водой, а ночью всплывая для зарядки батареи и вентилирования отсеков. Стояла редкая для неспокойной Балтики штилевая погода. Сергеев видел в перископ гладкую воду, освещенную солнцем так мягко и золотисто, словно и не было никакой войны.
Ясным было ночное небо. По очереди поднимались на мостик покурить. Солнечного света который уже день не видели в тесной стальной «коробке», так хотя бы лунного и звездного света хлебнуть.
Закончив сеанс ночной радиосвязи с базой, поднялся на мостик Семен Малякшин. После долгого сидения в тесной жаркой радиорубке до чего приятно было вдохнуть широкий воздух моря. Малякшин закурил самокрутку, неспешно оглядел небо, отыскал на нем звезду Арктур, альфу Волопаса, и — по придуманной еще до войны привычке — послал мысленный привет тамошнему обитателю-арктурианину.
А Волновский только что зеркальцем секстана «посадил» Полярную звезду на линию горизонта. Штурманы, известно, обожают, когда ночное небо безоблачно и ясно прочерчен горизонт. Волновский закурил «Беломор» и обратился к Малякшину:
— Ну что, Сенечка, нашел свой Волопас?
— Да. Вон он, — указал Малякшин.
— А мне больше нравится Орион.
— Понятно, товарищ старший лейтенант. Тоже красивое созвездие.
— Ну-ка, найди его.
Сенечка и Орион, похожий на восьмерку, отыскал среди скопища звезд и ткнул в него пальцем.
— А как называется альфа Ориона? — продолжал штурман ночное развлечение.
— Бетельгейзе, — сказал Сенечка. — Вон она горит. Яркая.
— Великий астроном! — Волновский одобрительно хлопнул его по плечу. — Кончится война — поступишь в училище Фрунзе. Будешь штурманом.
Пятые сутки начались, когда ранним утром обнаружили транспорт, вышедший из Норчёпингской бухты. Сергеев пошел на сближение, выстрелил, но — чёртов штиль! — на транспорте увидели след идущей торпеды и успели отвернуть. Транспорт устремился обратно в шведские территориальные воды.
В тот же день, ближе к вечеру, обнаружили конвой, идущий с севера. Восемь транспортов насчитал Сергеев, и были они, по-видимому, в полном грузу́. Наверное, шли из Лулео — шведского порта, где производилась погрузка железной руды. Их сопровождали четыре сторожевых корабля. (Тут надо заметить, что немцы, перегородив Финский залив, полагали, что их плаванию русский флот не угрожает. Об этом свидетельствовало то, что́ увидели лодки первого эшелона, прорвавшие заграждения и вышедшие в Балтийское море: немецкие суда ходили без охранения, с освещенными иллюминаторами. После первых же торпедных атак огни на транспортах погасли, и появилось у них охранение.)
Сергеев начал маневрировать, нацеливаясь на последний в колонне транспорт. Но на сторожевиках не зевали — заметили след перископа на гладкой воде. Один из них повернул на лодку, намереваясь ее таранить. Сергеев увел «эску» глубже и мористей. А когда спустя час снова всплыл под перископ, то увидел дымы уходящего конвоя на кроваво-красном фоне закатного неба.
Ночью перезарядили торпедные аппараты. Перед тем как началась эта работа, в первый отсек пришел Гаранин, а за ним шагнул главстаршина Кияшко, боцман, чье лицо, обрамленное рыжей бородкой, обычно выражало озабоченность. Но сейчас боцман слегка улыбался. В руках у него была бадейка с суриком и кисть.
— Напишем на торпедах «Смерть фашистам!», — сказал Гаранин. — Давай, Яков Степаныч.
Боцман потянулся к верхней торпеде на стеллаже, но, при изрядной ширине плеч, росту ему недоставало.
— Дайте кисть, боцман, — сказал Травников.
Аккуратно, избегая подтеков, он написал грозные слова на стальных боках двух торпед. Гаранин похвалил его почерк.
— А можно я напишу «Это вам за Ленинград»? — спросил Травников.
— Правильно! Пиши, Валентин Ефимыч, — одобрил военком.
Темно-красная надпись появилась на третьей торпеде. Травников обмакнул кисть в бадейку и занес ее над четвертой. Вдруг Мелешко выкрикнул:
