Шли и шли слезы, невыплаканные с минувшей зимы. Тикали над тахтой часы-ходики с намалеванным на жестяном циферблате лебедем, лежащим на зеленой воде. Откуда-то, с Южного берега, конечно, доносилась канонада — привычный пушечный гул.
— Прости, — сказала Маша, платочком утирая слезы. — Прости, что разнюнилась. Валя, расскажи о себе. Ты писал, что был ранен. Как это было? Рана опасная?
Он рассказал, не углубляясь в подробности, о мартовском рейде, как они пронеслись на лыжах по ближнему тылу финнов, и как при отходе достал его, Валентина, горячий осколок мины, и как Плещеев Вадим потащил его на волокуше по ладожскому льду, и как хирург Арутюнов своими золотыми руками извлек осколок из легкого.
— Вот это шрам от раны? — Маша нащупала и поцеловала рубец на его груди. — Слава богу, ты живой. А Вадим — он жив?
— Да. Скоро тоже станет лейтенантом и появится в Кронштадте.
Катя захныкала, запищала тоненько. Маша поднялась, нагнулась над ее кроваткой, сменила пеленку.
— Ну-ну, не плачь, — сказала. — Ты уже сухая. — И, взглянув на ходики: — Скоро мама придет, накормит.
Вернулась на тахту к Валентину.
— Я так понял, — сказал он, — что дед недоволен, что ты живешь теперь тут, у Тамары.
— Когда у Тамары вечерняя смена, я, конечно, у нее. Она на телефонной станции работает. Нельзя ведь девочку без присмотра оставлять. Валя, ты не представляешь, какая она была, Катька. Это сейчас она пищит. А тогда, в феврале… Лежит без движения, глаза прямо мертвые… Витюшу не удалось спасти… но Катьку мы вытащили… — Маша вздохнула, голову положила Валентину на плечо. — Вот так мне легче дышится… Валя, ты надолго в море уйдешь?
— Не знаю.
Он целовал и ласкал ее.
— Ох!.. Неужели я еще живая?.. Валька, неужели я тебе нравлюсь… такая худая?
Начало похода было неудачным. «Эска» в составе небольшого конвоя вышла ночью из Кронштадта, но вскоре, за Шепелевским маяком, получила приказ остановиться. С головного тральщика просигналили: подсечена якорная мина. Значит, противник выставил минную банку по курсу, которым ходили наши корабли на Лавенсари. Пока протралят фарватер, приказано «эске» лечь на грунт.
Легли.
За обедом командир Сергеев сказал:
— Это финны, наверное, мин накидали.
— Зря! — сказал механик Лаптев, подцепив вилкой длинную макаронину. — Зря с Финляндией церемонились. В сороковом, когда прорвали линию Маннергейма, надо было идти на Хельсинки. Занять всю Финляндию.
— Уж больно вы грозны, — усмехнулся Сергеев. — Оккупация Финляндии в сороковом была невозможна. С какой стати? Отодвинули границу от Ленинграда, этого было достаточно.
— Нет! — возразил упрямый Лаптев. — Недостаточно! Финляндия входила в состав Российской империи? Входила! Вот и повод для возвращения. И мы бы теперь спокойно ходили по заливу, а не лежали на грунте. Спасаясь от финских мин.
— Странно рассуждаете, Игорь Николаич, — сказал военком Гаранин. — Мы не империалистическое государство, чтобы нападать и оккупировать соседнюю страну.
Лаптев буркнул что-то и запил компотом свое особое мнение.
Разговорились о Финляндии. Вот же — страна по соседству, а знали о ней мало.
— Я только и знаю, — сказал штурман Волновский, — что там леса и озера. И еще Пааво Нурми, бегун знаменитый.
— Не только бегун, — уточнил Сергеев. — Композитор Сибелиус, вот кто еще.
— А еще Тойво Антикайнен, — сказал Травников.
— Кто это? — спросил Лаптев.
— Финский коммунист. Он был в отряде лыжников, выбившем белофиннов из Карелии. Книга такая есть: «Падение Кимас-озера». Антикайнен, между прочим, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.
— Ну, значит, наш человек, — завершил разговор Гаранин.
Двое суток пролежала «эска» на грунте. Уже трудно становилось дышать в отсеках. Слышали, как ходили корабли, стук их дизелей то нарастал, то удалялся, — это тральщики расчищали фарватер.
Третьей ночью всплыли наконец и двинулись дальше — к Лавенсари.
Этот маленький остров в середине Финского залива (в матросском просторечии — Лаврентий) удалось удержать в страшной неразберихе сорок первого. Его укрепили артиллерией, разместили в его гавани морские охотники — так называемый дивизион поддержки. Главной задачей этих катеров стал эскорт подводных лодок к месту погружения и встреча при их возвращении с моря.
День отстаивались на Лавенсари у пирса. За узкой полоской галечного пляжа темнел сосновый лес. Поднимаясь на мостик покурить, подводники смотрели на этот лес, негустой и мелковатый ростом, но прекрасный и грустный, как прощальная песня.
А в первом часу ночи отдали швартовы, и «эска», сопровождаемая двумя морскими охотниками, покинула маневренную базу Лавенсари. В заданной точке на восточном гогландском плёсе «эска», просигналив охотникам «спасибо», погрузилась. Началась одинокая непредсказуемая подводная жизнь.
Конечно, знали, что тут, за Гогландом, противник выставил минные заграждения, металлическими сетями загородил фарватеры — создал противолодочную позицию, препятствующую выходу советских подлодок на простор Балтийского моря.
Эту позицию надо было — во что бы то ни стало —
