Сергеев уводил «эску» мористей, дальше от здешних малых глубин. Взрывы бомб стихли. В отсеках заменили лампы в плафонах, дали свет. Лодка шла на глубине сорок метров, и уже возникла надежда, что ушли от преследования, как вдруг лодка сотряслась от внезапного удара такой силы, что люди попа́дали в отсеках. Нет, не на мину наехали, и не глубинка рванула, — «эска» наткнулась на что-то, ударилась носом и, царапнув днищем об это «что-то», продолжила движение.
— Что это, штурман? — крикнул Сергеев, поднимаясь и потирая ушибленное плечо. — Подводная скала?
Волновский, удержавшийся за края штурманского стола, ответил:
— Не знаю. Здесь нет подводных скал.
— Об затонувшее судно что ли ударились? Запросите первый, — сказал Сергеев Зарубову, — у них все в порядке?
И тут свистнула переговорная труба. Зарубов выдернул пробку:
— Есть, центральный.
— В первом поврежден шов в корпусе, — донесся голос Травникова. — В отсек поступает вода!
Щель поврежденного шва была небольшая, но под напором глубины забортная вода била сильной струей, заливала правые торпедные аппараты, растекалась по палубе. Мелешко залез наверх, сунул руку в рваную щель — и вскрикнул от боли.
— Отставить, Мелешко! — заорал Травников. И — в переговорную трубу: — Трюмного прошу срочно! Клинья нужны!
В отсек прибежал старшина группы трюмных Мирошников, принялся обстругивать деревянный клин. Потом ударами кувалды Мирошников вогнал клин в щель. Поступление воды прекратилось, но набралось ее в трюме отсека довольно много. Командир велел пустить помпу для ее откачки.
Травников вызвал в отсек фельдшера Епихина. У Мелешко была окровавлена правая рука — поранил о рваные края щели. Епихин примчался со своей сумкой, начал промывать, обрабатывать рану. Мелешко сидел на краю койки с отрешенным видом. Совсем не был он похож на себя прежнего, улыбчивого и наивного, — так подумал о нем Травников. И еще он подумал, что лодка, возможно, наткнулась на затонувшее судно. Может, на «Лугу», на которой он шел из Таллина. Или на «Скрунду», тоже потопленную в том проклятом августе. Много их, судов, погибших в таллинском переходе, лежало на холодном дне Финского залива. Недаром этот залив получил прозвище «суп с клёцками»…
Тут возобновилась бомбежка. Шум помпы демаскировал «эску», и сторожевые катера вновь ее настигли. Глубинные бомбы рвались правее ее курса, и Сергеев повернул влево, приказав остановить помпу. Но финны, конечно, слышали шум лодочных винтов. Взрывы опасно приблизились…
— Стоп моторы, прямо руль! — крикнул командир. — Ложиться на грунт!
Лодка затаилась, были застопорены все механизмы. И даже топать по металлической палубе запретил командир. Ходить в носках! Не разговаривать громко! Ни малейшего звука не должны услышать гидроакустики на катерах-охотниках.
Бомбометание то стихало, то начиналось вновь. Финны не жалели глубинных бомб. «Эска» содрогалась, лежа на грунте. Патроны регенерации уже не помогали, в отсеках воздух как бы уплотнился, насыщенный углекислотой, — все труднее дышали люди. В тусклом аварийном свете влажными пятнами белели их лица.
Травников задремал, сидя на разножке. Вдруг очнулся, огляделся. Сколько — вторые сутки лежим? — подумал он. Или уже третьи? Сколько — сорок три, кажется, я насчитал разрывов глубинок… Вроде бы тихо… только дышать нечем…
— Мелешко, — позвал он, с трудом шевеля языком. — У тебя кровь под носом… есть у тебя платок… вытереть?..
Мелешко повел на него взгляд воспаленных глаз и пробормотал что-то.
— Что ты сказал? — Травникову послышалось слово «Каховка». — Что ты сказал, Мелешко?.. Какая «Каховка»?
Но тут — будто гром грянул:
— В носу-у! — Голос командира Сергеева из переговорной трубы взорвал тишину. — По местам стоять, к всплытию! — и вскоре: — Артрасчеты — в центральный!
В оцепеневшие отсеки вернулась жизнь. Затопали башмаки. Зазвучали голоса. Мотористы готовили к запуску дизеля. С рёвом продуваемых балластных цистерн лодка всплывала в крейсерское положение.
Оглушительно хлынул свежий воздух из рубочного люка, открытого командиром. Сергеев, подняв тяжелую верхнюю крышку, поднялся на мостик, за ним выскочил сигнальщик Лукошков. Травников и его торпедисты, они же и артиллеристы, висели на трапе, скопились в рубке, ожидая команды «К орудиям!»
Верное, верное решение — схватиться с противником в артиллерийском бою, подумалось Травникову. Лучше бой, чем медленное удушье…
Но вместо команды «К орудиям!» последовала другая:
— Оба полный вперед! — И вслед за ней: — Отбой тревоги! Очередной смене заступить на вахту!
Артрасчеты вернулись в свои отсеки. Бодро отбивали полный ход дизеля, работая и на зарядку батареи. По отсекам сквозь раскрытые двери гулял ветерок вентиляции.
Травников, заступив вахтенным офицером, поднялся на мостик. Вот оно что — туман! Плотный, липкий, он лежал на воде, как бы примяв ее волнение. Туман, значит, и избавил лодку от преследования.
Недаром «эску» командира Сергеева считали везучей.
