Вадим Плещеев вышел из казармы и быстрым шагом направился к конечной трамвайной остановке. Он налегке шел, без привычной тяжести оружия. Только в противогазную сумку сунул несъеденную за ужином тефтельку, зажатую меж двух ломтиков черняшки и завернутую в обрывок газеты «Красный Балтийский флот». (Вообще-то не типичная это была еда — тефтели, не полагались они морской пехоте, но кто знает, что полагается морской пехоте, а что нет. Факт тот, что они, тефтели, ни в какое сравнение не шли с бычками в томате.)
Уже подходил Вадим к остановке, как вдруг навстречу — патруль. Черт его принес, не иначе. Напряглись у Вадима мышцы ног — удирать обратно, в казарму, — но тут как раз отошел от кольца трамвай и стал набирать скорость. Вадим припустил за ним и, представьте себе, догнал и запрыгнул на заднюю площадку. Глядя сквозь стекло на удаляющийся патруль, хлопнул себя по сгибу руки: вот вам!
Большой проспект был похож на себя довоенного, но кое-где громоздились развалины. Трамвай на остановках вбирал в себя все больше народу. Вадим стоял на задней площадке, плотно стиснутый (как тот же бычок в консервной банке, подумалось ему). Вокруг говорили о сегодняшней бомбежке… об очередях за пайком… о перерезанных немцами железных дорогах… о сгоревших Бадаевских складах…
— Тонны мяса и муки сгорели, — говорила худощавая женщина средних лет в шляпке малинового цвета. — Две тысячи тонн сахара расплавились и стекли в подвалы. Представляешь?
— Ужас, — отвечала собеседница, тоже немолодая, округлив водянистые глаза. — Что же это делается? Неужели будет голод?
— Если не будет подвоза… не знаю, — вздохнула малиновая шляпка.
Вадим протиснулся к двери и на углу 4-й линии соскочил на ходу. Помчался вдоль бока Академии художеств. Всё тут, каждая выбоина в тротуаре, было ему знакомо с детства. Только вот странно пустынной была улица — будто вымершая. И двор родного дома показался странным оттого, что не гоняли мяч мальчишки, не прыгали, играя в классы, девочки.
Взлетел на третий этаж. Остановился на миг — перевести дыхание, вдохнуть неистребимый запах кошек.
Отворила дверь не мама, хоть он и нажал на кнопку своего звонка. Соседка, маленькая, коротко стриженная, в махровом синем халате, уставилась на него — и, выкрикнув: «Ой, Вадим!», — кинулась обнимать.
— Здрасьте, Елизавета Юрьевна, — сказал Вадим. — А мама дома?
— Дома, дома! Только… — Соседка запнулась.
— Что — только?
Вадим побежал по коридору, как и прежде освещенному вечно тусклой лампочкой. Ворвался в комнату.
Диван, на котором лежала Вера Ивановна, был переставлен от окна к стенке рядом с дверью в кабинет. Вера Ивановна повернула голову, лицо у нее было мокрое от слез. Увидев сына, она поднялась и с плачем припала к нему.
— Мама… мамуля… Что ж ты плачешь? — Вадим гладил ее по седеющей голове, по худенькой, вздрагивающей спине. — Ну что же ты… успокойся…
— Ей позвонили полчаса назад, — тихо сказала Елизавета. — Мальвину убили при бомбежке.
Вера Ивановна сквозь слезы смотрела на Вадима.
— Ох! — вздохнула прерывисто. — Димка! Наконец-то…
Вытерла платком лицо, улыбнулась, поправила смятую домашнюю кофту.
— Ты усы отпустил… Навоевался мальчик… Димка, сними бушлат, сядь… Ты голодный?
— Нет, мама, я ужинал. Вот, я принес… — Вадим вытащил из противогазной сумки пакетик с тефтелькой. — Ты поешь, мам. У вас ведь, говорят, нормы урезаны.
— На прошлой неделе срезали, — сказала Елизавета. — Пятьсот грамм хлеба для рабочих, триста грамм для нас. Для служащих. На мясо, на жиры тоже… А очереди какие…
— Нет, нет, Димка, — сказала Вера Ивановна, — ты сам ее съешь. Ты такой худой… У тебя глаза совсем другие стали. Насмотрелся… навоевался… — Опять ее голубые глаза-озера наполнились слезами. — Мальчик мой… Лиза, вскипяти чайник, пожалуйста. И макароны из шкафчика достань, разогрей… А конфеты тут у меня… — Она зашарила в буфете. — Вот они. Не очень сладкие. Но ничего…
— Верочка, не суетись, — сказала Елизавета. — Сядь и сиди. Я все сделаю.
Она вышла из комнаты.
— Кто тебе позвонил? — спросил Вадим. — Про Мальвину?
— Свербилов. Сотрудник наш.
— А, это пожилой, который в Стрельне живет?
— Да. Он давно овдовел, жил бобылем, а в июне они с Мальвиной решили пожениться. Свербилов к ней переехал. Хотели расписаться, а тут война началась… — Вера Ивановна горестно вздохнула. — Не знаю, зачем они сегодня в центр поехали, в Гостиный двор… может, что-то купить по хозяйству… Попали под бомбежку. Жуткая была сегодня бомбежка…
— Да. В гавани, возле нас, тоже…
— Он, Сергей Сергеич… Свербилов… позвонил недавно. У него на глазах Мальвину убило… Тревогу объявили, когда в Гостином дворе полно было народу. Побежали искать бомбоубежище… паника… бомба ударила прямо в универмаг. Свербилова взрывной волной отбросило… я не поняла… с галереи, что ли, сбросило… Пришел в себя, пошел искать Мальвину, а там дым, пожар, много трупов… Представляешь, он в этом аду нашел Мальвину… по красному жакету нашел… Она лежала с размозженной головой… под обломком стены…
Вера Ивановна с плачем опустилась на диван, голову обхватив руками.
