Из коридора донеслись нарастающе громкие голоса — визгливый чей-то и почти по-мужски низкий голос Елизаветы.
— А вот я в милицию заявлю про твое воровство! — гремела Елизавета.
— Сама ты воровка! — визжал женский голос. — Из больницы спирт тащишь!
— Не ври, психопатка!
Распахнулась дверь, Елизавета вошла, рассерженная, с красными пятнами на щеках. Поставила на стол дымящуюся кастрюльку и небольшой графин темного стекла.
— Вера, не оставляй на кухне продукты, — сказала она. — Я уж тебя предупреждала. Эта стерва ворует. Переполовинила твои макароны.
— Что за стерва? — спросил Вадим.
— Ника.
Вадим удивился: Ника, дочка Покатиловых, в его представлении была маленькой девочкой, крикливой плаксой, прыгающей через веревочку-скакалку. Хотя — ну да, она подросла, ей уже лет шестнадцать…
— …бросила учебу в техникуме, — говорила меж тем Елизавета, выкладывая на тарелки макароны, — пошла домработницей к старому пердуну, бывшему начальнику всех кладбищ, замуж за него вышла… Верочка, Вадим, садитесь за стол. Вадим, я тебе налью разведенного спирта. Не возражаешь?
— Чего я буду возражать? Нам положено полста граммов.
— Нам в хирургии тоже выдают немножко. Тебе, Верочка, не наливаю, ты же непьющая.
— Налей, — сказала Вера Ивановна. — Выпьем за упокой души Мальвины. Это была такая прекрасная душа. Чистая, благородная. — Она закашлялась, хлебнув из рюмки. — Ой, Лиза, совсем забыла, у меня же банка крабов, ну, «чатка», в кабинете, между рамами, принеси, пожалуйста.
Елизавета принесла банку с бело-красной наклейкой, и Вадим вскрыл ее консервным ножом.
— В коммерческих магазинах, — сказала Елизавета, — только «чатка» и осталась. Хотя магазины эти, кажется, уже закрывают. Что же будет? — спросила она, выпив залпом из рюмки. — Неужели голод? В Бадаевских складах, говорят, чуть не годовой запас продуктов сгорел. А подвоза нет, железные дороги перерезаны.
Бадаевские склады… Вадим уже не в первый раз это слышит. И каждый раз вспоминает, как восьмого сентября — они в тот день под Красным Селом дрались — видели прошедшую над их головами эскадру «юнкерсов» и вскоре услышали долгий, долгий гул бомбардировки… ужасное зарево увидели…
Он погладил руку Веры Ивановны — маленькую руку с садинами и набухшими венами, лежащую на столе возле тарелкой с макаронами.
— Да не будет голода, — сказал он. — Всё сгорело на складах? Ну не может этого быть.
— Ах, Димка! Хочешь меня утешить… Всё может быть! Уже было в моей молодости, и вот опять… Как же это получилось, что Питер опять осадили? Кричали по радио, что наша армия самая сильная. И вдруг немцы чуть не на улицах! Город обклеили плакатами «Враг у ворот!». Баррикады строим, противотанковые рвы копаем! Вот! — Вера Ивановна вскинула руки ладонями кверху. — Мозоли от лопаты! Не будет голода? Ох, боюсь, что будет… — Она стиснула щеки, устремив взгляд на потолок, на старую лепнину в углу. Выкрикнула: — Что за жизнь у меня — из одних потрясений! Короткие передышки — и опять, опять… Почему так безжалостно… Господи, разве я виновата в чем-то?..
— Мама, успокойся! Ты ни в чем…
— Димка! Когда твоя открытка пришла из Ораниенбаума, я зацеловала ее… Хотела в церковь бежать, свечку поставить… Но я же не знаю… мы же атеисты, без бога живем…
Прощание было трудным.
— Димка, береги себя! Береги себя, — твердила, требовала Вера Ивановна, припав к груди Вадима. — Не лезь под пули… Я знаю, радио говорило, морская пехота героически сражается… Не геройствуй, Димка! — Она плакала и повторяла, повторяла: — Береги себя…
— Да, да, не тревожься, — говорил Вадим, гладя ее по голове. — Я постараюсь… Ты тоже, мама… При бомбежке — сразу в бомбоубежище… Есть у вас в доме?
— В подвал бегаем, — сказала Елизавета. — Я присмотрю за мамой, ты не беспокойся.
Она вышла в коридор проводить Вадима.
— Ты знаешь, — сказала негромко, — она хорошо держалась. Никаких истерик. А сегодня, как позвонили ей о Мальвине, так будто… будто плотину прорвало…
Тут из кухни вышла, неся чайник, кудрявая девица с круглым лицом и сама кругленькая, рано, как говорится, развившаяся.
— Ой, Вадим! — пропищала она, улыбаясь. — Ой, моряк, красивый сам собою!
— Ника, — остановился перед девицей Вадим. — Ты запомни: будешь у матери продукты воровать, — я тебя выпорю. Или просто пристрелю. Поняла?
— Ой, напугал! — Ника щелкнула языком. — Ой, я вся дрожу!
Обогнула Вадима и пошла по коридору, раскачивая не по возрасту широкими бедрами.
— Вы говорили, Елизавета Юрьевна, она замужем за кладбищенским начальником? — спросил Вадим.
— Умер начальник. А его сын, или кто там, может, дочка, — прогнали они Нику. У нее теперь кто-то другой. Приходит в военной форме, но без петлиц, без нашивок. Рожа красная. Хрен его знает, кто такой.
— А родители ее? Живы?
— Покатилов в армии, в каких-то ремонтных мастерских. Клавдия где-то работает по хозяйственной части. Вадим, ты маме пиши. Хоть несколько слов в открытках. Ей это очень, очень нужно. Счастливо, Вадим. Дай-ка я тебя поцелую.
