На лестничной площадке Вадим закурил (пачка папирос «Ракета» у него имелась в загашнике) и постоял несколько минут. Каменной тяжестью легла на душу встреча с мамой. Нехорошая мысль всплыла: не последняя ли встреча у нас? Быстрыми нервными затяжками Вадим отогнал эту мысль. Затоптал ее, как окурок папиросы. И сбежал на второй этаж.
Там у двери квартиры Виленских стояла странная фигура — невысокая, в ватнике и черных брюках с подвернутыми манжетами, в черной кепке козырьком назад — и звякала ключом, пытаясь вставить его в замок.
— Эй, ты что тут делаешь? — крикнул Вадим.
Фигура оглянулась — вот так так! Это же Райка! Лицо осунувшееся, с черным пятном на щеке, но это она — у кого еще такой испытующий взгляд темно-серых глаз?
— Райка, привет! — Вадим обнял ее, ощутив горький запах дыма от ватника.
— Дима! — Она, улыбаясь, всмотрелась в него. — Гроза морей! Откуда ты… Димка, помоги дверь отворить. У меня руки дрожат.
Они вошли в квартиру. Райка скинула ватник и башмаки и повалилась на диван.
— Извини, — сказала. — Что-то ноги не держат.
— У тебя сажа на щеке.
— Знаю. — Она дотронулась рукой до черного пятна. — Весь день налеты, бомбежки. Весь день мы без передышки…
— Так ты в МПВО?
— Ну да. Как начались бомбежки, нашу дружину стали посылать к разбомбленным домам. Копаемся в завалах. Иногда удается спасти… Сегодня возле Тучкова моста работали, лопатами обломки разгребали — и вытащили двоих. Маму и ребенка, девочку. У нее кукла была в руках, представляешь? Сама мертвая, а в руках зажат заяц тряпичный… Мама со сломанной ногой, но живая… Прижала к себе дочку, смотрит сумасшедшими глазами… Ой, Димка, что же это делается…
У Райки голос дрогнул. Она зажмурилась, пытаясь удержать слезы. Вадим подсел к ней на диван, снял кепку с ее головы, погладил по густой копне каштаново-кудрявых волос.
— Дим, — сказала она тихо, — ты в морской пехоте воюешь, я знаю от мамы твоей… Как ты там? Страшно?
— Страшно, да… А что Оська?
— От Оськи давно нет вестей. Последний раз была открытка, мы не поняли, откуда, штемпель как клякса. Несколько строчек. «Жив, здоров, не волнуйтесь. Гитлера в Питер не пустим. Воюем изо всех сил». А последняя фраза — «A la guerre comme а la guerre».
— Это — «На войне как на войне»? Оська правильно написал. Он во Второй дивизии ополчения, да? Под Котлами эта дивизия была соседом нашей бригады. Нам здорово там досталось. Ополченцам тоже.
— Аня звонила две недели назад… Это девушка Оси…
— Знаю. Пианистка в консерватории.
— Да. Кто-то из них, консерваторских, тоже был в ополчении, его, раненого, привезли в Ленинград, и он Аньке позвонил из госпиталя. Сказал, что видел Оську в конце августа. Они отступали по направлению к Петергофу. Так он сказал Ане.
— Понятно. Немцы прорвались в Петергоф неделю назад. Но, похоже, у Лигово они остановлены. Наша бригада почти вся там легла. А Оська, может, по ту сторону оказался.
— Как это — по ту сторону?
— Ну, к западу от Петергофа. На ораниенбаумском пятачке.
— Что это значит? Они отрезаны от Ленинграда?
— По суше — да. А по заливу связь, конечно, есть. Через Кронштадт.
— Пойду умоюсь. — Райка поднялась с дивана. — Ты посиди, я быстро. Между прочим, знаешь, кто в Кронштадте? Маша Редкозубова. Мы копали под Лугой противотанковый ров, вернулись в Питер, — и тут Маша отпросилась и уехала в свой Кронштадт.
— Ну что ж, — сказал Вадим и посмотрел на часы.
Шел девятый час, за окном давно стемнело. Надо бежать домой… тьфу, не домой, а в казарму… Скоро начнется ночной налет…
«Какое мне дело до того, что Маша в Кронштадте?»
Райка вошла с умытым лицом и переодевшаяся, в длинной черной юбке и голубой кофточке, перетянутой в талии серебристым поясом.
— Совсем другое дело, — одобрительно заметил Вадим. — Хотя брюки тебе тоже к лицу.
— Ты находишь? Это Оськины штаны. А вот тебе усы совершенно не идут. Ты в них похож на опричника.
— На опричника? — удивился Вадим. — Надо же… Я-то думал, что похож на князя Серебряного.
— Скорее на его стремянного — Михеича.
— Ладно. На Михеича так на Михеича.
«Это Вальки Травникова касается, что она в Кронштадте. А мне-то что?»
— Пойду, Райка. А то скоро комендантский час. Как мама твоя поживает?
— Мама теперь военврач, в госпитале работает. Занимается послеоперационным лечением раненых. А вот и она! — воскликнула Райка, услышав шаги в коридоре.
Шаги были твердые, тяжелые. Розалия Абрамовна вошла в военной форме, гимнастерка и юбка хаки скрадывали ее былую полноту. В петлицах была одна шпала — значит, в чине капитана, или, вернее, военврача третьего ранга.
— Здравствуйте, — кивнула она в ответ на приветствие Вадима, но в следующий миг, узнав, тихо сказала: — Вадим, милый, как я рада.
Обняла Вадима, поцеловала в обе щеки. И — еще тише:
— Бедные вы мои мальчики. Какая вам выпала юность…
