Как же круто все изменилось через десять лет! Веру в бога отменили, с церквей кресты порушили. Про Иоанна Кронштадтского объявили, что никакой он не
– Мама в бога верила, – сказала Капитолина, взглянув на Травникова.
Тот промолчал, кивнул только слегка: дескать, понятно, что у старых людей остались предрассудки от прошлых времен.
– Пей, Валентин, до конца, – строго сказал Редкозубов. – За память. Ну вот, – продолжил он, проследив, чтоб Травников осушил стакан. – Мы до «Марата» не дошли. Как его начали бомбить, так мы сыпанули с Усть-Рогатки в Петровский парк. Повалились под дубы и лежим. На «Марат» со всех сторон пикировали. И до нас, значит, осколки. Такой грохот! Я оглох. Ну все, думаю, п…ц. Бомба в тонну! Я видел, на «Марате» фок-мачта со всеми пристройками повалилась. И черный дым во все небо! Ты понял? Нос оборвали с фок-мачтой и первой башней. А вторую башню повредили, но не совсем. Вот я и делаю. Ремонтируем.
– Понятно, – сказал Травников.
– Лучше меня никто ее не знает.
– Кого – ее?
– Ну, башенную артиллерию. Раньше, конечно, были. Бруль, например, кондуктóр по артиллерии. Он знал. Его, Бруля, расстреляли. Ну давай еще, Валентин.
– Больше не могу.
– Нет так нет. – Редкозубов налил себе и выпил залпом. – Да-а. Твой тоже башню знал, – кивнул он дочери. – С соображением был комендор. А что осталóсь? Только книжка от него и осталáсь – называется «Овод». Он бы далеко пошел, если б не это… – Редкозубов пошевелил пальцами изувеченной правой руки.
– А что случилось? – спросил Травников.
– Он погиб при Перекопе, – сказала Капитолина.
– Да какой Перекоп! – Редкозубов трахнул кулаком по столу так, что сползла с подставки сковорода с пшённиками.
– Успокойся! – крикнула Капитолина.
Федор Матвеевич хотел ответить дочери, да так и остался с открытым ртом, уставясь на скрипнувшую дверь. Травников оглянулся. В дверном проеме стояла Маша.
Казалось, она окаменела, вытаращив глаза на Валентина. Она была коротко подстрижена, заметно похудевшая, в черно-белой кофте и длинной черной юбке.
– Здравствуй, Машенька! – Травников обнял ее.
Она молча прильнула к нему, с опаской, будто не веря глазам, положив руки ему на плечи. Нет, она не плакала. Не ответила на поцелуй, только губы ее чуть дрогнули.
– Вот, значит, и встреча, – объявил Федор Матвеевич, снова схватив бутылку. – Ну, давайте. Капа, достань еще стакан. А ты, – отнесся он к Маше, – прям как учуяла, что Валентин приехал.
– Ты теперь тут будешь, в Кронштадте? – спросила она, глаз не спуская с Травникова.
– Несколько дней, наверно, пробуду.
– Несколько дней, – повторила Маша.
Слегка наклонив голову, она смотрела, смотрела на него – словно издалека, из страшного грохочущего сентября, из заваленного бомбоубежища, из ужасной зимы с последним днем февраля, когда взорвали зарядом аммонала промерзшую землю кладбища…
– А иначе, – сказала Маша, – невозможно было вырыть могилу для Витеньки. Земля была как камень. Ох, Валя… – вздохнула она. – Мне жить не хотелось.
– Бедная моя. – Валентин поцеловал ее. – Досталось тебе.
Они лежали, обнявшись, на тахте в узкой, как коридор, комнате с единственным окном, в которое заглядывали верхушки тополей с улицы Зосимова. Комната принадлежала Машиной школьной подруге Тамаре Корзинкиной. В другом ее углу стояла деревянная кроватка, в ней тихо чмокала соской-пустышкой пятимесячная Катя, дочка Тамары.
Маша уже рассказала Травникову, что они родили почти одновременно – Тамара на неделю позже. Ее, Тамары, муж, старшина артиллерист, служил на Втором северном форту, служба редко отпускала его в Кронштадт, а все Тамаркины родственники вымерли, – она была одна и одна.
– Катя тоже, как и Витя наш, слабенькая родилась, хилая, – говорила Маша. – Но все ж таки… У меня молока совсем не было, а у Тамарки было. Она и Витьку подкармливала. А детское питание… Немножко риса по голодной норме… Манку покупали у спекулянта… Держали Витеньку на отварах, сколько могли… Только он, видно было, не жилец… всего тридцать шесть дней прожил на белом свете…
Маша плакала.
– Прости, – сказала сквозь слезы. – Думала, что разучилась плакать, а теперь…
– Поплачь, поплачь. Ничего.
– Знаешь, Валя… Не могу отделаться от мысли… Двадцать первого сентября Артремзавод разбомбили, первый цех совсем разрушили, а наш, механический, немного. Бомбоубежище, в котором мы спрятались, когда объявили тревогу, завалило. Света нет, дым, пыль, дышать нечем, выход завален… Больше суток, Валя! Больше суток мы задыхались… помирали… пока не откопали… пробили проход… И вот я думаю… В тот день Витенька… еще не родившийся… задыхался вместе со мной… Потому и не выжил, что родился такой… задохнувшийся…
– Маша, ну что это ты придумала!
