Шли и шли слезы, невыплаканные с минувшей зимы. Тикали над тахтой часы-ходики с намалеванным на жестяном циферблате лебедем, лежащим на зеленой воде. Откуда-то, с Южного берега, конечно, доносилась канонада – привычный пушечный гул.
– Прости, – сказала Маша, платочком утирая слезы. – Прости, что разнюнилась. Валя, расскажи о себе. Ты писал, что был ранен. Как это было? Рана опасная?
Он рассказал, не углубляясь в подробности, о мартовском рейде, – как они пронеслись на лыжах по ближнему тылу финнов, и как при отходе достал его, Валентина, горячий осколок мины, и как Плещеев Вадим потащил его на волокуше по ладожскому льду, и как хирург Арутюнов своими золотыми руками извлек осколок из легкого.
– Вот это шрам от раны? – Маша нащупала и поцеловала рубец на его груди. – Слава богу, ты живой. А Вадим – он жив?
– Да. Скоро тоже станет лейтенантом и появится в Кронштадте.
Катя захныкала, запищала тоненько. Маша поднялась, нагнулась над ее кроваткой, сменила пеленку.
– Ну-ну, не плачь, – сказала. – Ты уже сухая. – И, взглянув на ходики: – Скоро мама придет, накормит.
Вернулась на тахту к Валентину.
– Я так понял, – сказал он, – что дед недоволен, что ты живешь теперь тут, у Тамары.
– Когда у Тамары вечерняя смена, я, конечно, у нее. Она на телефонной станции работает. Нельзя ведь девочку без присмотра оставлять. Валя, ты не представляешь, какая она была, Катька. Это сейчас она пищит. А тогда, в феврале… Лежит без движения, глаза прямо мертв ые… Витюшу не удалось спасти… но Катьку мы вытащили… – Маша вздохнула, голову положила Валентину на плечо. – Вот так мне легче дышится… Валя, ты надолго в море уйдешь?
– Не знаю.
Он целовал и ласкал ее.
– Ох!.. Неужели я еще живая?.. Валька, неужели я тебе нравлюсь… такая худая?
Начало похода было неудачным. «Эска» в составе небольшого конвоя вышла ночью из Кронштадта, но вскоре, за Шепелевским маяком, получила приказ остановиться. С головного тральщика просигналили: подсечена якорная мина. Значит, противник выставил минную банку по курсу, которым ходили наши корабли на Лавенсари. Пока протралят фарватер, приказано «эске» лечь на грунт.
Легли.
За обедом командир Сергеев сказал:
– Это финны, наверное, мин накидали.
– Зря! – сказал механик Лаптев, подцепив вилкой длинную макаронину. – Зря с Финляндией церемонились. В сороковом, когда прорвали линию Маннергейма, надо было идти на Хельсинки. Занять всю Финляндию.
– Уж больно вы грозны, – усмехнулся Сергеев. – Оккупация Финляндии в сороковом была невозможна. С какой стати? Отодвинули границу от Ленинграда, этого было достаточно.
– Нет! – возразил упрямый Лаптев. – Недостаточно! Финляндия входила в состав Российской империи? Входила! Вот и повод для возвращения. И мы бы теперь спокойно ходили по заливу, а не лежали на грунте. Спасаясь от финских мин.
– Странно рассуждаете, Игорь Николаич, – сказал военком Гаранин. – Мы не империалистическое государство, чтобы нападать и оккупировать соседнюю страну.
Лаптев буркнул что-то и запил компотом свое особое мнение.
Разговорились о Финляндии. Вот же – страна по соседству, а знали о ней мало.
– Я только и знаю, – сказал штурман Волновский, – что там леса и озера. И еще Пааво Нурми, бегун знаменитый.
– Не только бегун, – уточнил Сергеев. – Композитор Сибелиус, вот кто еще.
– А еще Тойво Антикайнен, – сказал Травников.
– Кто это? – спросил Лаптев.
– Финский коммунист. Он был в отряде лыжников, выбившем белофиннов из Карелии. Книга такая есть: «Падение Кимас-озера». Антикайнен, между прочим, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа.
– Ну, значит, наш человек, – завершил разговор Гаранин.
Двое суток пролежала «эска» на грунте. Уже трудно становилось дышать в отсеках. Слышали, как ходили корабли, стук их дизелей то нарастал, то удалялся, – это тральщики расчищали фарватер.
Третьей ночью всплыли наконец и двинулись дальше – к Лавенсари.
Этот маленький остров в середине Финского залива (в матросском просторечии – Лаврентий) удалось удержать в страшной неразберихе сорок первого. Его укрепили артиллерией, разместили в его гавани морские охотники – так называемый дивизион поддержки. Главной задачей этих катеров стал эскорт подводных лодок к месту погружения и встреча при их возвращении с моря.
День отстаивались на Лавенсари у пирса. За узкой полоской галечного пляжа темнел сосновый лес. Поднимаясь на мостик покурить, подводники смотрели на этот лес, негустой и мелковатый ростом, но прекрасный и грустный, как прощальная песня.
А в первом часу ночи отдали швартовы, и «эска», сопровождаемая двумя морскими охотниками, покинула маневренную базу Лавенсари. В заданной точке на восточном гогландском плесе «эска», просигналив охотникам «спасибо», погрузилась. Началась одинокая непредсказуемая подводная жизнь.
Конечно, знали, что тут, за Гогландом, противник выставил минные заграждения, металлическими сетями загородил фарватеры – создал противолодочную позицию, препятствующую выходу советских подлодок на простор Балтийского моря.
Эту позицию надо было – во что бы то ни стало –
