Белые ночи июня сорок четвертого года были расстреляны артогнем в Выборгском заливе. Выборг пал двадцатого, а в ночь на двадцать первое разведотряд высадился на Пийсари – длинный остров в Бьёркском архипелаге. Завязался бой, финны пытались сбросить десантников в узкий пролив Бьёркезунд, отделяющий Пийсари от полуострова Койвисто, в проливе схлестнулись пушечным и пулеметным огнем финские канонерки и бронекатера Балтфлота. Под прикрытием дымзавес, медленно тающих в ночном влажном воздухе, тендеры с десантниками 260-й бригады шли к Пийсари. К утру 23 июня этот остров был, как говорится на военном языке, очищен. Десантники высадились на остров Бьёрке, имевший тяжелую артиллерию и хорошо укрепленный. Но бой был недолгим, финны покинули остров, к ночи на 24-е был очищен и он, и соседний остров Торсари. Тяжелые орудия финны взорвать не успели, только замки вынули. В ночь на 27 июня морпехи 260-й бригады закончили захват Бьёркского архипелага. В начале июля был полностью очищен Выборгский залив – все его острова.
Финляндия капитулировала в сентябре. 19-го подписали акт о перемирии. А 25 сентября на острове Лавенсари – на знаменитом (в кругу балтийских моряков) Лаврентии – произошла встреча, еще недавно совершенно невозможная. Штабные офицеры Балтфлота сели за стол со штабными чинами военно-морских сил Финляндии. От финнов потребовали подробных сведений о минных и прочих противолодочных заграждениях и о выходных фарватерах, ведущих в открытое море. Более того, финская сторона приняла обязательство: их лоцманы будут выводить в море наши подводные лодки.
Вы понимаете? К чертовой матери барьеры, перегородившие Финский залив! По чистой воде, не опасаясь мин и сетей, пойдут субмарины в Балтику – на оперативный простор.
– Ой, Вадя! Привет! А я только полчаса, как приехала из Питера! Мы поцеловались, и Маша, усадив меня, стала рассказывать о своей поездке в Ленинград. Валентина, сидя у нее на коленях, рассматривала цветные картинки в книжке, привезенной Машей, и лопотала что-то. А Федор Матвеевич лежал, одетый, на своей тахте с закрытыми глазами – то ли спал, то ли думал о чем-то. Он в последнее время помрачнел, помалкивал – как будто прислушивался к чему-то происходившему в глубине организма.
– …полнó народу в электричке, – говорила Маша, а я с удовольствием смотрел на ее оживленное лицо, – ну как до войны! И трамваи переполнены, толкотня, а я, как дурочка, радуюсь: ах, хорошо, совсем как раньше, до войны, толкаются! – Маша смеется и продолжает: – Приехала в университет, иду в деканат филфака, вдруг в коридоре меня окликают. Смотрю – военный, но без погон, с палочкой, в лице что-то знакомое, но страшный шрам по щеке. Захромал ко мне: «Что, не узнаешь?» Я скорее по голосу его узнала: Юрик Чесноков! Был у нас на факультете такой студент, страшно головастый…
– Я его помню, – говорю, – комсомольский активист. У него уши торчали.
– Неужели помнишь? Ну и память у тебя. Юрик был зенитчиком, в каком-то знаменитом полку, попал под бомбежку, ужасно изранен. Належался в госпитале, вернулся на филфак. Пошел со мной в деканат – помочь, если надо, но не потребовалась помощь, там секретарем, как до войны, Полина Михайловна, она меня помнила, занесла меня в список студентов, возвращающихся к учебе. Насчет заочного отделения пока неясно, но, наверное, будет. Ой, как хочется учиться! Юрик говорит: «Пойдем в фундаменталку, книг возьмешь. Я, говорит, знаешь какого поэта для себя открыл? Аполлон Григорьев. Просто замечательный!» А я не могу, тороплюсь на электричку в Ораниенбаум – чтоб не опоздать на рейсовый пароход на Кронштадт. «Как хорошо, – говорю, – что ты живой»… А в Ленинграде кáк стало! Чисто, трамваи ездят, и никаких обстрелов! Ну – жизнь!
– Здóрово! – Я тоже радуюсь. – Здóрово, Маша, что ты опять студентка.
А она только тут заметила, что у меня тоже произошло некоторое изменение:
– Ой, Вадик! У тебя на погонах третья звездочка. Ты теперь старший лейтенант?
– Да. Вчера пришел приказ. Теперь, – говорю, – никто не скажет, что я не хватаю звезд с неба.
Маша смеется и начинает хлопотать с ужином. Редкозубов поднимается с тахты и объявляет, что надо обмыть новую звездочку, «иначе проку нет». Он ставит на стол бутылку со спиртом. Вдруг, согнувшись и морщась, потирает живот.
– Дед, – встревожилась Маша, – что с тобой?
– Ничего. – Федор Матвеевич выпрямляется. – Первомайский, – говорит он, прижав трехпалую ручищу к животу.
– Что – Первомайский?
– Да вот, вспомнил, наконец, как теперь форт Тотлебен называется. Там, на Тотлебене, возни было много. С двумя пушками. Ничего, сделали, лейнера поменяли. Какой Первомайский, какой Красноармейский – запутаешься. Раньше ясно было: Тотлебен – значит Тотлебен. Садись, Вадим, обмоем, как положено.
Обмыли мы, значит, мою третью звездочку, и тут я выкладываю главную новость:
– Ухожу в Финляндию.
