Маша тихо ахнула и уставилась на меня. Я пустился объяснять обстановку. Финны проведут своими шхерными фарватерами наши лодки в Хельсинки. Там будем временно базироваться. Оттуда выходными фарватерами выйдем по ту сторону противолодочных барьеров. Теперь, когда Ленфронт взял Таллин и очистил от немцев южный берег, когда и северный под нашим контролем, Финский залив – снова наш. Уже тральщики начали тралить «суп с клецками». Ну а лодки выйдут из Хельсинки в открытое море и вступят в дело.
– Понятно? – спрашиваю, закончив изложение обстановки.
Маша кивает, глядя на меня своими удивительными глазами с золотым пятнышком в правом. И брови высоко вскинула.
– Как придем в Хельсинки, напишу тебе, – говорю.
Она кивает. И все смотрит, смотрит молча. Спазм, что ли, запер ей горло…
– Машенька, – говорю, накрыв ладонью ее руку на столе, – не тревожься, милая. Все будет хорошо.
Это легко сказать – «не тревожься».
Я недолго сидел дома: перед выходом в море всегда много дел. Когда, простившись, нацеловавшись, я уходил, Валентина громко заплакала. Такая у нее манера – как только кто уходит, так она в плач.
Берег то скрывался из видимости, то вновь появлялся – темная островерхая полоска леса. Тянул с берега ветер, пахнущий дымом, не-пролившимся дождем, осенью. Островки, поросшие сосняком, проплывали по обоим бортам.
Мы шли финскими шхерами: тральщик БТЩ с финном лоцманом во главе колонны, а за ним наша «щука» и еще две. Я стоял на мостике и, можно сказать, впитывал в себя морскую дорогу в Хельсинки. Вглядывался в вехи на извилистом фарватере, отмечал в блокноте градусы поворотов и время по хронометру.
И было странное ощущение чего-то нереального. Как будто залетели ненароком в другое время, населенное невоюющими людьми, – они живут на зеленых островах, у них много еды, и не нужно никого подстерегать и убивать.
День клонился к вечеру, когда мы вошли в залив, в глубине которого стоял город Хельсинки. Слева тянулся остров с длинным приземистым строением, это был Свеаборг, когда-то грозная шведская крепость, а теперь просто историческое место давних столкновений. Плыли слева и справа островки, мигали белые и красные огни, – и вот открылась перед нами слитная красно-серая масса домов, тут и там проткнутая острыми шпилями церквей.
По тихой воде, под взошедшей полной луной мы подошли к гранитной стенке гавани и ошвартовались за кормой «Иртыша», нашей старой доброй плавбазы, которая причапала сюда несколькими днями раньше.
На «Иртыше» мы и поселились и начали подготовку к боевому походу. Уже ушли отсюда и действовали в открытом море три лодки. Кончилась затянувшаяся оперативная пауза.
Но мы же стояли не где-нибудь в месте, забытом богом, а в столице зарубежного государства. Заграница! Надо бы посмотреть на нее, верно? Какая она? И вот мы с Мещерским отправились посмотреть на эту заграницу. Из Южной гавани вышли на Эспланаду – улицу, посредине которой узкой зеленой полосой тянулся парк. В парке стоял в полный рост памятник пожилому грустному человеку, его фамилия Рунеберг нам ничего не говорила. Две женщины в форменной синей одежде подметали аллею, засыпанную опавшими листьями. Они замерли со своими метлами, уставившись на нас. Да и прохожие пялились, – они же никогда не видели советских морских офицеров. Разглядывали нас с таким удивлением, будто из наших ушей валил дым.
Мы вышли из парка на ту сторону улицы, вдоль которой сияли чистым стеклом витрины магазинов. Чего только не было в этих витринах. Стояли манекены женских и мужских фигур в красивых платьях, костюмах, – вообще всякой одежды было столько, сколько нужно для того, чтобы одеть с головы до ног не только маленькую Финляндию, но и наш большой Советский Союз, – такая странная и даже крамольная мысль залетела в голову.
Сидящий женский манекен натягивал на длинную ногу чулок необычайно тонкий, словно сшитый из облака. Вот бы Маше подарить такие чулки, подумал я. Часть жалованья теперь нам будут платить финскими марками, но пока мы не получили, у нас ни копейки не было, вернее – ни пенни.
Остановились закурить у витрин огромного дома, накрытого кровлей из позеленевшей меди. «Stockmann» – значилось имя этого универмага на вывеске.
– Посмотри, – говорю, – какие тут роскошные блокноты.
– Не туда смотришь, Вадим, – говорит Мещерский. – Погляди на эту машину.
Небольшой зеленый грузовичок с открытым кузовом, подъехавший к дверям универмага, и впрямь выглядел удивительно: на крыше его кабины лежала, схваченная ремнями крест-накрест, большая вязанка дров. Аккуратно напиленные дрова. Странно! Двое юнцов выгружали из кузова и таскали в дверь универмага картонные коробки с каким-то товаром. За ними присматривал шофер – скуластый человек лет под пятьдесят, в черном берете, из-под которого спускались на щеки седые бакенбарды. На нем был серый пуловер грубой вязки. Сквозь очки в черной оправе шофер посматривал на нас.
– У него что, печка в автомашине? – говорю. – Зачем ему дрова?
