– Ну как же, – говорит Мещерский. – В Финляндии полно лесов, некуда дрова девать.
– Верно сказали, господин офицер, – говорит вдруг шофер в черном берете на чистом русском языке. – Много дров, а бензина нету.
Голос у него гулкий, как из пустой бочки.
– Вы русский? – спрашиваю.
– Да, – отвечает он. – Газогенераторы у нас на автомобилях. Не бензин, а дрова жгем.
– Жжем, – поправляю. – Так у вас паровые машины, что ли, вместо моторов?
– Почему паровые? – усмехается шофер. – Двигатели внутреннего сгорания, только газовые.
– А много русских живет в Финляндии?
– Немного. Но есть.
– Маннергейм, когда войну начал, вас здорово прижал?
Он смотрит на меня сквозь очки. Переспрашивает:
– Кого прижал?
– Вас. Русских.
– Нет. Как жили, так и живем. Ну, конечно, карты.
– Карточки на продукты?
– Да. Хватает, не голодаем. Вот только с табаком плохо. Курить нечего. Кроме эрзацев, но это дрянь.
Я вытаскиваю из кармана пачку:
– Закуривайте.
– «Беломор», – читает он и осторожно вытягивает из пачки папиросу. – Премного благодарен, – говорит как-то старомодно.
Закурив, он отдает по-фински распоряжение юнцам-грузчикам и сопровождает нас до угла «Штокмана».
– Вот, – говорит, – Сенатская площадь. Кафедральный собор – мы его называем по-старому Святым Николаем. А вот – сенат, – кивает на желто-белое здание, похожее на Таврический дворец у нас в Питере. – А там – университет.
– Замечательно, – говорю. – Спасибо, что показали.
– А так, – показывает пальцем наш добровольный гид, – на Торговую выйдете площадь. Там ратуша, дворец президента, Успенский собор. – Он прикладывает ладонь к седому виску. – Желаю здравствовать, господа офицеры.
Мы с Мещерским, не торопясь, идем по Хельсинки. Торговая площадь не так красива, как Сенатская, но тоже хороша. Чистый прибранный город.
– Он похож на Питер, – говорю, – ты не находишь?
– Чем-то похож, – отвечает Мещерский, – а чем-то нет. В Питере не спотыкаешься о скалы.
Да, верно. Улица, по которой мы идем, застроенная трехэтажными домами, вдруг упирается в огромную серую скалу. Мы идем по чистому городу, выросшему в давнее время между морем и гранитными скалами. Тренькают трамваи, плещется чужая речь, названия улиц прочитываются с трудом. Вот на углу Александринкату и, кажется, Генрихинкату скульптурная группа – три кузнеца, работают, бьют молотами. Но почему они голые? Хотя бы передники надел на них скульптор. Вряд ли какой кузнец займется своим горячим делом, не прикрывшись спереди.
Мы посмеиваемся. Группка девушек, идущих мимо, посматривают и улыбаются нам. Они все – хорошенькие, тараторят по-своему. Мой друг Леонид Мещерский мигом оживляется и машет им рукой.
Два морских охотника сопровождали нас, на одном из них шел финский лоцман. Наша «щука», выйдя из Хельсинки, из тесноты шхер, оказалась по ту сторону сетей, минных заграждений, – о таком плавании и мечтать не смели в прежних кампаниях.
Командир Кожухов имел приказ занять позицию у порта Виндава. Огромная немецкая группировка была окружена на Курляндском полуострове, прижата к морю, ее снабжение осуществлялось через порты Либава и Виндава. Нам, бригаде подлодок, а также авиации флота и торпедным катерам, командование поставило задачу – сорвать морские перевозки противника, блокировать с моря курляндскую группировку.
Без проблем мы подошли к рейду Виндавы и всплыли под перископ. Кожухов, припав к окуляру, развернул трубу. Мне показалось, что у него возник хищный оскал… да нет, не хищный… просто увидел нечто, достойное внимания…
А увидел Кожухов три транспорта, стоявших на якоре, и было охранение – два сторожевых корабля, и сквозь дымку проглядывали очертания, возможно, третьего.
Мое дело было – предупредить командира о малых глубинах: всего восемнадцать метров. Кожухов коротко отмахнулся – знаю, мол. И малым ходом вошел на рейд.
Наверное, не каждый командир решился бы. Но Кожухов повел «щуку» на охраняемый мелководный рейд и произвел четырехторпедный залп веером.
Мы услышали раскаты взрывов и вой сирен. Два транспорта пошли ко дну, а третий, в облаке черного дыма, остался на плаву, но был поврежден.
На выходе с виндавского рейда началось преследование. Катера-охотники долбили море глубинными бомбами с понятным остервенением. Кожухов маневрировал, уходя мористее и погружаясь все больше. Бомбометание стихало, возобновлялось, – лишь на вторые сутки нашей терпеливой «щуке» удалось оторваться от охотников.
