Майским днем Травников, переждав утренний артобстрел, отправился к месту службы. По мосту Строителей перешел на Петроградскую сторону, миновал Госнардом с черными руинами сгоревших «американских горок» и длинной дугой проспекта Максима Горького вышел к площади Революции. Продвигался Травников привычным быстрым шагом, но непривычной была одышка – последствие ранения в легкое. Вещмешок за плечом не очень отягощал его, – все-то имущество состояло из нескольких тельняшек, трусов и носков, бритвы-безопаски и зубной щетки, да еще были там две книги – «Капитальный ремонт» Леонида Соболева и Корабельный устав.
Троицкая церковь посредине площади выглядела неважно – обшарпанная, без креста. Между нею и Посольским домом, почерневшим от старости и военных невзгод, расположилась позиция зенитной батареи.
А вот и Петровская набережная. Когда-то, при царе, чье имя она носила, здесь был первый порт строящегося Санкт-Петербурга. Тут, у деревянных пирсов, стояли, покачивая мачтами с зарифленными парусами, первые корабли, пришедшие «в гости», «первые флаги» (и где-то поблизости, подумалось Травникову, был трактир, знаменитая
Теперь у гранитного парапета Петровской набережной стоял двухмачтовый корабль «Иртыш» – плавбаза бригады подводных лодок. К ее борту, как дочки к маме, приникли три субмарины, накрытые маскировочными сетями. На рубке одной из них Травников увидел хоть и поблекший, но хорошо знакомый номер «своей» подлодки.
Оформление в штабе бригады было недолгим. Уже через час с четвертью Травников сошел с трапа на узкую палубу «эски», поднялся на мостик и был встречен вахтенным сигнальщиком – старшим краснофлотцем Лукошковым.
– Здравия желаю! – Матрос козырнул с широкой улыбкой. – Опять к нам служить, товарищ лейтенант?
– Опять к вам. Здравствуй, Лукошков, – сказал Травников.
Его хорошо встретили на «эске». Капитан-лейтенант Сергеев стиснул ему руку и, усадив в своей каюте на разножку, сказал басовито:
– Так, Валентин Ефимович, лейтенант флота российского. Поздравляю. Рассказывайте – где воевали. И как живым остался.
Травников с удовольствием смотрел на сухощавое лицо командира с насмешливым изгибом губ. Сергеев похудел, конечно, по сравнению с прошлым летом, но командирской осанки не потерял.
Только начал Травников рассказывать о своих боях, как в каюту вошел военком – старший политрук Гаранин.
– Здравствуй, здравствуй! Мне уже сказали, что ты снова к нам.
Травников, обменявшись с комиссаром рукопожатием, глядел на него со смешанным чувством удивления и сочувствия. Почти неузнаваемо осунулось лицо Гаранина – ввалились щеки, выпятился подбородок, а глаза, еще недавно веселые и самоуверенные, будто заволокло тенью.
– Ну что, Владимир Иваныч? – отнесся к нему Сергеев. – Есть новости?
– Нет, Михаил Антонович. В сводке только про отход на новые позиции. И большие потери.
Позже, после обеда (обедали в кают-компании на «Иртыше»), узнал Травников от инженер-механика Лаптева, что в Харькове, захваченном немцами, остались у Гаранина молодая жена и родители, с прошлого августа не было от них писем. А когда двенадцатого мая началось наше наступление на Харьков с юга, с Барвенковского выступа, – Гаранин обрадовался.
– Ну что ты! – сыпал Лаптев скороговоркой. – Воспрянул он. Все сводки информбюро слушал в радиорубке, ждал, когда скажут, что Харьков освобожден. А до Харькова – не дошли. Что-то там, на юге, не так.
Он был все такой же, механик Лаптев: порывистый, напористый. Все тот же «пиратский» взгляд черных раскосых глаз вперял он в собеседника.
У него на «Иртыше» была двухместная каюта, к нему и определили Травникова на временное жилье. Здесь, на маленьком письменном столе, лежали навалом служебные бумаги. Была тут под стеклом и фотокарточка с обтертыми уголками, – а на ней удивительный оркестр. Под деревьями сидел на табурете парень с нечесаной головой, с растянутым баяном на коленях. Вокруг него расположились, сидя на земле, семеро босоногих подростков в майках и трусах, в пионерских галстуках. Они играли на дудочках, один бил палочками в барабан, а худенький мальчик с выпученными глазами, с колпаком, свернутым из газеты, на чернявой голове, держал подвешенный к веревочке металлический треугольник и, видимо, ударял по нему ложкой.
– Узнаешь? – Лаптев ткнул пальцем в музыканта с треугольником. – Да я это, я! Это наш шумовой оркестр в пионерском лагере в Бузовнáх.
– Что за Бузовны? – спросил Травников.
– Приморское селение на Апшероне, близ Баку. Я же бакинец! А вот эта особа, – указал Лаптев на хорошенькую девочку с бойким лицом, с панамой на кудрях, с дудочкой у рта, – за ней весь пионерлагерь стрелял. Ну что ты! Валька Фаталиева! Твоя тезка. Представляешь, я отшил всех кандидатов, ха-ха-а! Мы с Валькой поженились сразу, как школу окончили.
– Молодец, – улыбнулся Травников. – Тебе любая преграда нипочем. Жена здесь, в Питере?
