Вдруг вызвал Вадима батальонный комиссар Гладких. Черноволосый, широкоплечий, он сидел под портретом Сталина за столом, перед ним лежали какие-то бумаги. С острым прищуром он всмотрелся в Вадима.
– Садитесь, курсант Плещеев, – прохрипел он. – Как у вас дела по учебной части?
Выслушал краткий ответ Вадима, а потом задал неожиданный вопрос:
– Вы кто по национальности, Плещеев?
– Я русский, – ответил удивленный Вадим.
– Но ваша мать немка.
– Ну, наполовину. Ее отец был из обрусевшей семьи прибалтийских немцев… подданных России…
– Как его фамилия?
– Фамилия деда – Регель. Он был кораблестроитель, работал в Питере на Балтийском заводе.
– Были у него родственники в Германии?
– Нет, насколько я знаю… Дед был строителем первых советских сторожевиков…
– Подвергался репрессиям?
– Нет. Дед умер на стапеле… на строящемся корабле…
– У вашей матери были какие-либо связи, переписка с людьми немецкой национальности?
– Нет. Никаких связей не было. Товарищ батальонный комиссар, я не понимаю смысл ваших вопросов…
– Сейчас поймешь, Плещеев.
Опустив голову, Гладких полистал бумаги на столе. Вадим увидел круглую плешь среди черной шевелюры. Невольно всплыло в памяти литературное сравнение: «как луна в джунглях». О батальонном комиссаре Гладких знали на курсах, что он во время финской войны был в лыжном десантном отряде, действовавшем на островах в Выборгском заливе. Гладких воевал храбро, был ранен, награжден орденом Красного Знамени, – на курсах к нему относились уважительно.
Что это он вздумал копаться в моей родословной? – подумал Вадим. В груди у него неприятно теснилось.
– Ну вот, Плещеев. Поступил сигнал, что у тебя мать немка. А раз мы воюем с Германией, значит, тебе не место на курсах, готовящих советских офицеров.
– Товарищ комиссар! – Вадим, побледнев, вскочил на ноги. – Да вы что…
– Сядь, Плещеев. Это тут, – постучал Гладких пальцем по бумажному листу, – так написано. Я знаю, что ты воевал в бригаде морской пехоты у полковника Парафило.
– Да. И не только у него в первой бригаде, но и в третьей, на Свири.
– Я просмотрел твое личное дело, Плещеев. Между прочим, я дружил с Парафило… Слушай! – Гладких как бы сам себя оборвал. – Давай как десантник с десантником… Никаких претензий к тебе не имею. Но поступил сигнал, и моя обязанность – разобраться. Кто такая Сальникова, написавшая этот… эту бумагу?
– Сальникова? Не знаю, товарищ комиссар. Хотя… как ее имя-отчество?
– Инициалы – Н. Е.
– Тогда знаю. Ника Егоровна Покатилова, моя соседка по квартире. Вышла замуж, сменила фамилию… Сальникова, значит.
– Почему твоя соседка пишет на тебя донос?
– Потому что сволочь она. И муж у нее гад, спекулянт. У меня, товарищ комиссар, в марте мать умерла. От дистрофии. Наши две комнаты стоят пустые, так эти гады хотят у меня отобрать…
– Понятно, Плещеев. Но и ты пойми: я обязан поступивший сигнал передать в особый отдел. Это по их части.
Как удары тяжелого молота упали эти слова. Да какого черта?.. Воюю, учусь, выполняю приказы, – так что вы лезете ко мне с какими-то расспросами? Что за дурацкая подозрительность?
– Обязаны передать, так передавайте, – сказал Вадим и поднялся: – Разрешите идти?
– Погоди. – Гладких смотрел на него, подперев щеку ладонью. – Слушай, кем тебе приходится Лев Плещеев?
– Он мой отец.
– Он писал о действиях нашего десантного отряда. Во время финской войны.
– Разрешите идти? – повторил Вадим.
– Он же известный журналист. Герой штурма Кронштадта. Поговори с отцом, Плещеев. Ты сказал, муж этой Сальниковой спекулянт? Пусть отец пригрозит ему судом. Пусть приструнит твоих соседей. Ты понял?
– Да… понял…
– О нашем разговоре никому не говори. Только отцу. А теперь…
Гладких скомкал бумагу с доносом, положил на стеклянную пепельницу, чиркнул спичкой и поджег.
– Никому ни слова, Плещеев, – повторил он.
– Спасибо, товарищ комиссар, – обрадованно сказал Вадим. – Большое спасибо!
Он узнал, где находится редакция газеты Ленфронта «На страже Родины» – в историческом здании Главного штаба, – и намеревался в первый же день увольнения навестить отца.
Но все получилось иначе. Отец вдруг сам заявился к нему.
Вызванный комиссаром Гладких с занятий, Вадим вошел в его кабинет с беспокойной мыслью: что еще стряслось? Гладких восседал за своим столом, а перед ним сидел лысый сухопутный офицер, тоже батальонный комиссар, судя по нашивкам. Он встал навстречу Вадиму, улыбаясь и глядя сквозь крупные очки в роговой оправе.
– Здравствуй, Дима! – Отец обнял Вадима.
От него пахнуло хорошим табаком.
– Здравствуй, – сказал Вадим, слегка отстранясь.
– Ну, вы тут побеседуйте, – прохрипел Гладких, – а у меня дела.
Прихрамывая, стуча палкой, он вышел из кабинета.
– Возмужал, возмужал! – Плещеев-старший, что называется, во все глаза глядел на сына. Улыбка на его хрящеватом лице угасала, карие глаза за стеклами очков смотрели невесело. – Садись, Дима. Ты куришь?
Он раскрыл коробку «Казбека».
– Ух ты! – Вадим осторожными пальцами вынул длинную папиросу. – Вам такое роскошное курево выдают?
