Лунин огляделся. Раскаленная железная печурка, черная труба которой проходит над письменным столом и выходит в форточку. Шкафы, шкафы, пишущая машинка, кипы аккуратно разложенных бумаг. Очень жарко и очень чисто, даже паркет натерт. Внезапно Лунин заметил в углу человека в командирской флотской шинели, который смотрел на него и улыбался. Нашивки старшего политрука на рукавах. "До чего знакомое лицо!" - подумал Лунин. И воскликнул:
- Как, это вы?
Перед ним стоял тот самый человек, вместе с которым он в августе пробирался в Ленинград сначала на паровозе, потом на попутной машине. Лунин множество раз с тех пор вспоминал и то путешествие и своего спутника.
- Ну вот и встретились, - сказал старший политрук, пожимая Лунину руку.
Они оба обрадовались встрече и смотрели друг на друга с приязнью и любопытством. "Он, кажется, единственный во всем городе нисколько с тех пор не похудел, - подумал Лунин. - Он и тогда был такой, заморыш, что шинель болталась на нем, как на палке. И лицо было такое же желтое. Пожалуй, он даже поправился немного..."
- Помните бочку?
- Еще бы! - воскликнул Лунин. - Ее до смерти не забудешь. Она чуть кости нам не разломала. А как давно это было! Словно в детстве, хотя еще и полгода не прошло!
- Мы, наверно, последними проехали в Ленинград по сухому, хотя и не знали об этом.
- Да, не слыхал, чтобы кто-нибудь проехал после нас, - сказал Лунин. Неужели вы у нас в дивизии?
- Представьте.
- Вы, кажется, журналист... Уж не в нашей ли дивизионной газете вы работаете?
- Да, в "Крыльях Балтики". Я редактор.
- Вот оно что! - воскликнул Лунин. - "Редактор А. Ховрин". Так в конце каждого номера напечатано. Это, значит, вы? Я должен был раньше догадаться.
- Ну, а про вас я, конечно, всё знаю. Вас в дивизии всякий знает, сказал Ховрин.
Действительно, Лунин не без смущения заметил, что его со всех сторон разглядывают с каким-то особенным вниманием. Техники и краснофлотцы не спускали с него глаз и слушали его разговор с Ховриным, стараясь не пропустить ни слова.
- Я вижу, вы последнего нашего номера еще не читали... - сказал Ховрин. - Цветков, дайте номер.
Краснофлотец развернул перед Луниным лист, и он прежде всего увидел свой портрет - в шлеме, в комбинезоне, с широким лицом, которое показалось ему непристойно самодовольным и глупым. Рядом с портретом была напечатана статья во всю страницу под заглавием "Командир Энского подразделения". Наверно, что-нибудь напыщенное и очень мало похожее на правду... Что он такого сделал?.. Только неловко перед товарищами в полку... Лунин отстранил от себя газетный лист и сухо спросил:
- А где же этот Шарапов?
Лунину показалось, что Ховрин несколько обижен его пренебрежением к статье.
- Шарапов сейчас явится. Да зачем он вам нужен?
Лунин объяснил, что надеется с помощью Шарапова сесть на машину.
- Это он может, - подтвердил Ховрин. - Не сегодня уедете, так завтра. Я и сам жду здесь машины, чтобы ехать на Поклонную гору. Жаль, нам не по пути.
Лунин задумался. Ему вдруг пришло в голову, что хорошо бы посоветоваться с этим Ховриным. Редактор многое должен знать. Человек он, кажется, доброжелательный, а Лунин так нуждался в совете. Он стоял и нерешительно смотрел Ховрину в лицо.
- Знаете, я хотел бы поговорить с вами, - сказал он наконец. - Кое о чем спросить вас... Если можно...
- Пойдемте, пойдемте сюда, - сказал Ховрин с готовностью. - Мне ведь тоже хотелось бы с вами потолковать.
Он провел Лунина в соседнюю пустую комнату, прикрыл за собою дверь, усадил Лунина на койку, сам сел рядом и с любопытством уставился ему в лицо, ожидая.
- Вам, вероятно, известно,-начал Лунин после некоторого колебания, можно ли гражданскому населению уезжать из города по Ледовой дороге?
Глаза Ховрина удивленно блеснули.
- Не знаю, - сказал Ховрин, - но думаю, что пока нельзя.
- Пока нельзя? Почему?
- Если бы было можно, об этом знал бы весь город.
- Нет, почему - пока?
- Потому что потом будет можно.
- Когда потом? Когда все умрут? - спросил Лунин, чувствуя, что начинает горячиться.
Ховрин холодно посмотрел на него и промолчал.
- Нет, я просто хочу понять смысл, - сказал Лунин, жалея о своей горячности и сдерживая себя. - Во всем должен быть смысл. Вы понимаете, почему пока нельзя?
- Кажется, догадываюсь, - сказал Ховрин, подумав. - Потому что пока еще дорога к этому не подготовлена. Дорогу только что проложили, ею прежде всего воспользовались, чтобы подбросить в город хоть немного продовольствия, чтобы подвезти вооружение, чтобы сменить некоторые воинские части. А что было бы, если бы теперь, в январские морозы, на дорогу хлынули толпы женщин и детей, еле живых от голода? Они просто все умерли бы, до одного человека, только и всего. Разве не так?
- Так, - согласился Лунин, отчетливо вообразив себе всё, о чем говорил ему Ховрин. - Но почему же потом будет можно?
