- Да про кого вы говорите?
- Про него, - сказала старуха. - Летом он пришел, сидел со мной весь день, всё уйти не мог, а ушел - ни одного письма не написал.
- Да кто он такой? - спросил Лунин. - Муж?
- Нет, не муж. Муж ее умер. Хороший был человек.
Тоже ее мучил - болел, болел и умер. А этот - не знаю, кто такой. Военный. И до войны военный был. Всю весну каждое воскресенье приезжал. Как не нужно было, так ездил, а как стало нужно - пропал.
"Так вот оно что! Ее вдобавок бросил какой-то мерзавец!" - подумал Лунин нахмурясь. Его жалость к ней стала еще острее. Он не колеблясь произвел того неведомого военного в мерзавцы. Обмануть ее, предать мог только мерзавец.
- А она ждет его?
- Не знаю. Если спросить, скажет, что не ждет.
- А если не спросить?
- Если не спросить, так ждет.
Лунин замолчал.
Старуха тоже помолчала, потом сказала:
- А может быть, его убили.
Конечно, очень могло быть, что его убили и что гнев Лунина несправедлив и напрасен. Лунин понимал это, но всё равно не мог думать о нем с приязнью. Хотя, впрочем, какое ему дело, это всё чужие дела, нисколько его не касающиеся. Нужно увезти ее отсюда, вот и всё...
- Давно спит? -- спросил он шёпотом.
- А как вы ушли, так и заснула.
- И в мастерскую не ходила?
- Совсем уже было собралась, да заснула нечаянно и спит.
- А как вы думаете, скоро проснется?
- Нет, теперь так и будет спать.
- До каких же пор?
- А пока не разбудят. Потому что поела.
- А вы отчего же не заснули? Ведь вы тоже поели.
- Я уж высплюсь, когда умру. До тех пор мне сна нет.
Так, в нерешительности, просидел он до вечера. Много раз заходил он в комнату к спящим и подолгу стоял над ними, смотрел, как они спят. Он кашлял, гремел ведром, печкой, несколько раз даже, словно нечаянно, толкнул спинку кровати. Однако и она и дети продолжали спать. Отчаяние охватило его. Когда стало темнеть и пришлось зажечь свет, он поставил фитюльку с огоньком так, чтобы свет падал ей прямо в лицо. Веки ее вздрогнули, но она не проснулась. Тогда он набрался храбрости и взял ее за
Она открыла глаза, показавшиеся ему при мерцании огонька огромными, темными и блестящими.
- Это вы? - спросила она тихо и еле заметным движением пальцев пожала ему руку.
Много раз он потом вспоминал, как она обрадовалась, увидев его, и как пожала ему руку. Она спустила ноги с кровати, села, поправила волосы, ласково смотря ему в лицо. Он сейчас же, торопясь и волнуясь, стал ей выкладывать всё.
Она слушала молча. Ее молчание он истолковал как несогласие. Ему стало страшно, что она откажется ехать, и он настаивал, требовал, громоздя один довод на другой. Он говорил ей, что здесь она погибнет без всякой пользы, для победы, что здесь она и ее дети едят хлеб, который так нужен бойцам, защищающим город; что у нее нет никакого права бессмысленно жертвовать детьми; что это Гитлер хочет, чтобы дети ее погибли, для того он и устроил осаду, и она, спася своих детей, разрушит планы Гитлера; что там, за озером, поправившись и поправив своих детей, она сможет работать или воевать, как ей больше понравится, и быть полезнейшим для страны человеком, и главное - опять и опять, что она не имеет права жертвовать детьми.
Она слушала молча, но выражение лица ее постоянно менялось, и он жадно следил за ее лицом, стараясь отгадать, что в ней происходит.
- Хорошо, - сказала она. - Но как же Анна Степановна? Анну Степановну я оставить не могу.
Анна Степановна? Какая Анна Степановна? Вот эта старуха, которая на кухне? А он-то о ней и не подумал. Но не беда, не поздно исправить; завтра он попросит и старуху вписать в документ - ну, скажем, родственница, тетка или даже мамаша. Он сейчас сам пойдет на кухню и сам скажет Анне Степановне, что возьмет ее завтра с собой.
Но на кухню идти не пришлось, потому что оказалось, что Анна Степановна стоит тут же, в дверях, выставив вперед голову и повесив перед собой свои тяжелые восковые руки с выпуклыми, старческими жилами. Он сразу объявил ей, что возьмет ее завтра с собой, и она сразу же сказала ему, что никуда не поедет. Он удивился, подумал, что она не поняла, и принялся с жаром объяснять ей заново, но оказалось, что она всё отлично поняла, а просто все его доводы считала совершенно неубедительными. Она с ним не спорила и никаких своих доводов не приводила, но бесповоротно отказалась. Ей некуда и незачем было ехать, она прожила в этом квартале три четверти столетия, знала в этом квартале каждый камень, каждую лестницу, каждого жителя, сама была частью этого квартала, и та сила, которая заставляла ее жить - деятельное любопытство, - вся была направлена на этот квартал. Жить и умереть она могла только здесь.
- Ну, тогда и я не поеду, - сказала Маша.
Лунин с отчаянием взглянул на нее. Он почувствовал себя совершенно беспомощным, но выручила его сама Анна Степановна.
- Нет, вы поедете, - сказала она недовольно. - Разве вам можно на меня равняться? Мне кормить некого...
