Бальзаку нечего сообщить читателям о трех революционных днях. «Июльскую революцию похоронили, заново замостив улицы». Поиск кровавых следов июльских боев приводит Бальзака в больницы. «Все кончается носилками, микстурой, а там и равнодушием». Бальзак прочитал книгу доктора Меньера, описавшего «сражение, виденное с городской ратуши». Доктор видел, как «владелец требовал с рабочего возвращения долга в ту самую минуту, когда Дюпьитрен замахивался на него кинжалом, как молодая девушка бросала возлюбленного […] умирать от боли». Особенно ярко доктор описывает, как в больнице расправлялись с тяжелоранеными люди, являвшиеся сюда под видом «патриотов или посланцев короля».
Внезапно все изменилось: «В октябре 1831 года Париж стал походить на казарму. Он грустит, лишенный удовольствий, литературы, денег, новостей и зрелищ». В этой суровости Бальзак видит не аскетизм, который поможет нации обрести новые силы, но конец света. Если государство с такой столицей, как Париж, населенной 861 тысячей горожан, отказывается от жизни на широкую ногу и не может обеспечить себе привычной роскоши, тогда вся страна погружается в апатию и бедность, увеличивая ряды пролетариев. Бальзаку хочется совсем другого. Чтобы снова зашумели пышные празднества, чтобы «нашелся способ потратить тридцать миллионов ради Роскоши, Необходимости и Милосердия».
Народные толпы, совершившие революцию, вернулись на чердаки и в подвалы. Они снова принялись за работу в нездоровых сырых помещениях, где заживо гнили все новые поколения рабочих семей. Режим предпочитал не замечать этих людей. Луи-Филипп заказал Делакруа картину под названием «Свобода, ведущая народ на баррикады», но подчеркнул, что народ на ней не должен выглядеть ни слишком многочисленным, ни слишком оборванным. Вчерашний союзник завтра мог превратиться в противника. В последние месяцы 1831 года вспыхнуло восстание в Лионе, к февралю оно перекинулось на Париж. Восставшие разграбили и разрушили архиепископство возле парижской Нотр-Дам. Напялив на себя сутаны и краденые священные атрибуты, бунтовщики двинулись к бульварам, где смешались с карнавальной толпой. Грандвиль оставил рисунок, на котором изображен архиепископ Парижский «со стаканом шампанского в руке, с мученическим ореолом вокруг головы», делающий нос «всему этому политическому карнавалу».
Банкир Жак Лаффитт, финансировавший революцию, более или менее твердо обещал и празднества, и народные гулянья. Получив пост премьер-министра, Лаффитт вспомнил об экономии, какой отличался в годы своей добродетельной юности. Сын бедного плотника, родившийся в Байонне в 1767 году, он, как говорили, составил себе состояние благодаря «зоркости глаз». Явившись наниматься к банкиру Перрего, он получил от ворот поворот, но, выйдя во двор, заметил блеск застрявшей между булыжниками булавки и не поленился нагнуться и поднять ее. Перрего, наблюдавший за ним из окна, немедленно велел вернуть столь экономного молодого человека, которого сделал вначале своим приказчиком, затем компаньоном и, наконец, президентом банка. Впоследствии эту незатейливую историю постарались не только сделать всеобщим достоянием, но и представить ее как урок для молодежи времен Луи-Филиппа.
И вот тот самый Лаффитт, который решил сэкономить на народных празднествах, готовится предоставить тридцать миллионов крупным собственникам, платежеспособным торговцам и предпринимателям.
Бальзак категорически против такой помощи, в результате которой в выигрыше окажется одно государство. «У одних, — размышляет он, — берут товары; у других — ценности. Однажды придется посылать книги тем, кто не умеет читать; кофе — тем, у кого нет хлеба; векселя — тем, у кого нет денег…»
«Слабость и нерешительность» — вот, по мнению Бальзака, главные характерные черты правительства. Правительство без конца лавирует. Вместо того чтобы «предложить власть молодежи» и использовать ее энергию, ее воображение, способные воодушевить остальных, правительство предпочитает съежиться и затаиться. Франция еще не подхватила «революционной болезни», но это может случиться. Самые отъявленные смутьяны, называющие себя «бунтовщиками», высланы в Алжир. «Наши министры не хотят, чтобы их поддерживали, и запрещают ассоциации». «Кого же они преследуют?» — задается вопросом Бальзак. Республиканцев. «Во Франции не наберется и тысячи сторонников республики. Но правительству повсюду мерещится республика».
«Весь народ жаждет, чтобы им правили», но после июля во Франции ничего не меняется. Трон воздвигнут, только его обладатель лишен власти. «Король царствует, но не правит». Подобно Карлу X, Луи-Филипп со всех сторон окружен друзьями, которые «стращают его либерализмом и либералами, которые советуют ему держаться подальше от друзей».
