— Сысцов.
— Это тоже деньги.
— Я не боец, Паша. — Халандовский твердо и ясно посмотрел Пафнутьеву в глаза. — Но я и не предатель.
— Не верю! — Пафнутьев добрался наконец до рыбы.
— Во что не веришь?
— В то, что ты не боец. Мне позвонил? Значит, уже поднялся из окопа.
— Да ладно тебе, — Халандовский махнул рукой, но появилась все-таки в его жесте почти прежняя величавость. — Лучше скажи, как быть с деньгами?
— Надо поступить с ними соответствующим образом, — Пафнутьев разлил в стаканы остатки роскошной водки «Абсолют», правда, себе налил поменьше.
— Это как?
— Очень просто. На них написано слово «взятка»? Написано. Значит, это и есть взятка. Отнесешь и вручишь.
— Тебе?!
— Зачем… Мне этого мало. Анцыферову.
— Не понял?! — отшатнулся в ужасе Халандовский, но в глазах, в больших, плутоватых глазах вора и пройдохи вспыхнуло слабое сияние понимания.
— Врешь. Все ты понял, — рассмеялся Пафнутьев. — Врешь! — радостно повторил он, чувствуя облегчение от принятого решения. — Ты на три хода раньше меня понимаешь, Аркаша!
— И пойдешь на это?
— И ты тоже.
— Но это очень круто, Паша… Это слишком круто.
— Чего там слишком. — Пафнутьев навертел на вилку копченый бок какой-то полупрозрачной рыбины. — Пришли времена, Аркаша, когда исчезло само понятие — слишком. Нет ничего слишком крутого, слишком жестокого, слишком подлого… Все в самый раз. Знаешь, в Древней Греции людей, которые пили сухое вино, не разбавляя водой, считали кончеными алкоголиками. А мы с тобой пьем, не разбавляя, водку «Абсолют», и она не кажется нам слишком уж крепкой, а?
— Если я правильно понял, ты предлагаешь открыть еще одну бутылочку?
— На этот раз, Аркаша, ты ошибся, — ответил Пафнутьев, поднимаясь. — Мне пора. Дело, которое мы с тобой затеяли, требует подготовки.
— Паша… Неужели выживем?
— А так ли уж это важно? — выглянул Пафнутьев уже в плаще из прихожей.
— Вообще-то да, — с трудом поднялся из кресла и Халандовский. — Я рад, что ты посетил меня, Паша, — церемонно произнес он. — Ты вселил надежду. Я благодарю судьбу за то, что она подарила мне знакомство с таким человеком, — в голосе Халандовского зазвучали торжественно-трагические нотки.
— Остановись, Аркаша! Заговоришь стихами, а я не выдержу и расплачусь, — засмеялся Пафнутьев. — Готовься, Аркаша, такие вещи не даются легко. Готовься.
— У меня давно уже все готово, — произнес Халандовский и, сделав в воздухе непонятное движение рукой, протянул Пафнутьеву литровую бутылку «Абсолюта». — Ты должен взять ее хотя бы для того, чтобы я не выпил ее сам, — грустно произнес Халандовский.
— Действительно… — пробормотал Пафнутьев. — Здесь трудно что-либо возразить.
Анцыферов парился в сауне с Сысцовым, пил водку на охоте с Коловым, наверняка встречался с Байрамовым в местах тайных и оттого еще более соблазнительных. Все это придавало ему уверенности в собственной безопасности, но звериное чутье, отточенное годами чиновных игр и игрищ, подсказывало — Пафнутьев вышел на тропу войны. Он и раньше знал, что работать вместе открыто и доверительно они никогда не смогут, слишком разные люди. Прошли времена, когда Анцыферов в легкомысленном сознании собственного превосходства относился к Пафнутьеву беззаботно, полагая, что тот никогда не осмелится встать у него на дороге. Но после того как Пафнутьев побывал у Амона и выскользнул почти невредимым, Анцыферов насторожился. Он уже знал, что от Пафнутьева можно ожидать действий неожиданных и дерзких, что столь необходимой каждому служащему почтительности в Пафнутьеве явно недостаточно, если она вообще у него есть, эта почтительность.
— Скажи, Павел Николаевич, — обратился Анцыферов к Пафнутьеву, когда тот вошел к нему по какому-то вопросу, — тебе не надоело работать под моим началом?
— А тебе, Леонард? Не надоело ли тебе работать под моим присмотром?
— Дерзишь, Паша, — усмехнулся Анцыферов. — Ну-ну.
— Когда я общался недавно с нашим общим другом Амоном, — медленно проговорил Пафнутьев, — он рассказал мне много забавных вещей… Оказывается, довольно осведомленный человек этот Амон.
— Чем же он тебя позабавил? — нервно спросил Анцыферов.
— Представляешь, Леонард, лежу на полу, можно сказать, в чем мать родила, на запястьях наручники, ноги проволокой скручены, рядом, прямо перед моими глазами, голова бедного Ковеленова… Амон подложил ее, чтобы я полнее проникся тем, что меня ожидает. А сам смотрит телевизор, режет ножом колбасу, жует, не торопясь… По тому, как он отделяет от колбасы кружок за кружком, я вижу, что нож у него чрезвычайно острый… Представляешь, я спрашиваю — он отвечает. Интересуюсь еще более запретными вещами — отвечает чистосердечно и без утайки. Больше того, подзадоривает, спрашивай, говорит, начальник, все спрашивай, теперь-то мне нечего скрывать, а твои последние минуты жизни окажутся не такими уж печальными… Он почему тянул с отделением головы — ждал твоего звонка…
— Что?! — Анцыферов вскочил так резко, что стул за его спиной опрокинулся на стенку. — Что ты сказал?
— А что я сказал? — Пафнутьев невинно поморгал глазами.
— Амон ждал моей команды, чтобы отрезать тебе голову?!
