— Я так сказал? — На лице Пафнутьева возникло такое неподдельное изумление, что Анцыферов на какой-то миг смешался. — Я так не мог сказать, Леонард. Это тебе показалось. Это нервы. Мальчики кровавые в глазах, как сказал поэт. Ты устал, Леонард. Тебе надо отдохнуть или хорошо напиться. Но люди, с которыми ты общаешься, не позволяют себе напиваться. Не с теми пьешь, Леонард.
— С тобой, что ли, мне напиться? — усмехнулся прокурор.
— Есть более достойные люди… Могу поговорить с Худолеем, если хочешь?
— Я сам с ним поговорю.
— Так вот, лежу я, и тут кто-то звонит… И по тем словам, которые Амон произносит, по тем вопросам, которые ему кто-то там задает, я думаю… Не мой ли друг Леонард на проводе? Не он ли вдруг ударил в колокола, чтобы спасти меня от смерти жестокой и безвременной? А тут Амон, душа отзывчивая и добрая, протягивает мне трубку. Послушай, дескать, поговори, если хочешь… Беру трубку…
— У тебя же руки скованы!
— Виноват, отставить. Подносит мне Амон трубку к уху, и тут я слышу дыхание… Не поверишь, Леонард, дыхание ну прямо точь-в-точь как у тебя сейчас. Алле, говорю из последних сил в последней надежде, алле… Тот человек, ну, который дыханием на тебя похож, поперхнулся, не ждал, видимо, от Амона столь грубых шуток и трубку тут же бросил.
— Так что же он тебе сказал?
— О, Амон… Простодушное дитя гор… Лукавым его назвать никак нельзя. Как ребенок, как малый неразумный ребенок наслаждался моей беспомощностью и своим могуществом… Да, и своими знаниями. Знаешь, что его потешало больше всего? Я жизнь кладу, чтобы узнать, выведать, разнюхать, подсмотреть и подслушать, а он шпарит открытым текстом на все мои самые заветные вопросы. Все равно, дескать, в ближайшие полчаса голова моя потеряет способность мыслить и передавать информацию, в могилу унесу я с собой все эти тайные знания…
— Ты слышал мой вопрос? — сорвался Анцыферов. — Что он тебе сказал?
— Да, — задумчиво протянул Пафнутьев, отрешенно глядя в серое окно. — Вот оно как бывает… Да, и про тебя говорил, — как бы вспомнил что-то важное Пафнутьев. — Очень хорошие слова, уважительные. Наш человек, говорит, надежный, исполнительный человек, на которого всегда можно положиться, всегда в трудную минуту выручит. Так что ты не переживай, Леонард, ни одного худого слова о тебе я от Амона не услышал. Полный восторг и преклонение. И про Колова хорошие слова говорил… Ему очень понравилось, когда тот при полном параде ворвался в кабинет к Дубовику. На Амона это произвело потрясающее впечатление. Что он видел в жизни, кроме гор и баранов? А тут генерал, при орденах, обнимает его у всех на глазах… По-моему, Амон даже прослезился, когда вспоминал об этом случае.
— Пугаешь?
— Ха! А чем можно испугать честного и бескорыстного прокурора? Не представляю даже. — Пафнутьев пожал тяжелыми плечами и изобразил на лице полнейшее недоумение — дескать, и в самом деле нечем ему припугнуть своего лучшего друга. — Но стоило мне освободиться, — Анцыферов напряженно уставился Пафнутьеву в рот, — стоило мне освободиться, я взял бумагу, шариковую ручку и собственноручно изложил все сведения, полученные от насильника и убийцы. Потом записи размножил и заверил у нотариуса. Дескать, писал в твердом разуме и ясной памяти. И разослал в разные места. Как только со мной случится что-то непредвиденное, тут же во всех этих местах прогремят маленькие информационные взрывы.
— Подстраховался, значит? — усмехнулся Анцыферов.
— Поэтому, Леонард, — Пафнутьев пропустил мимо ушей последние слова прокурора, — поэтому не надо у меня спрашивать, не надоело ли мне работать с тобой. Когда надоест, когда станет невмоготу — сам скажу. Да и ты не будешь из этого тайны делать, верно? Ведь скажешь мне, что терпеть уже больше нет сил?
— Посмотрим. Увидим. Решим. — Анцыферов твердо посмотрел Пафнутьеву в глаза — первый раз за время разговора.
Пафнутьев прекрасно понимал, что вряд ли когда-нибудь Анцыферов полюбит его и проникнется почтением. Обыкновенного, даже холодноватого сотрудничества тоже не будет. «Зачем же он мне в таком случае нужен?!» — подумал Анцыферов, глядя на этого хмурого человека, с короткими торчащими волосами, глядя с недоумением и неприязнью на человека, на котором любой костюм выглядит тесноватым, если не заношенным. Да, думал Анцыферов, он явно понимает о себе слишком много, уж если осмеливается дерзать, шуточки шутить. Кто за ним? Сысцов? Нет, тот великодушный порыв, который вознес Пафнутьева на неплохую должность, у первого давно иссяк. Не оправдал Пафнутьев его надежд — ни материальных, ни служебных. Но ведь за что-то он себя ценит, что-то дает ему право вести себя столь вызывающе? Что? Верность каким-то догмам или, скажем иначе, идеалам, от которых отреклись уже как все общество, так и отдельные его представители, включая самых высокопоставленных… Ведь отреклись. Признали вредными и для собственного народа, и для остального человечества. Но остались метастазы вроде Пафнутьева, которые пытаются что-то там отстаивать, на чем-то настаивать…
