Казалось бы, совсем простые слова произнес Пафнутьев — «как скажете». Но знал, знал негодник, что это высший класс лести. Если их немного расширить да растолковать, то звучать они будут примерно так: «Как скажете, уважаемый Валерий Александрович, как решите, так и будет. Сами понимаете, я не могу требовать чего бы то ни было. И ваше время для меня священно, поэтому уж лучше сами назовите удобный для вас день, час… А я, человек маленький и никчемный, явлюсь к назначенному времени и буду счастлив. Я никогда к вам не обращался, и если решите, что и этот мой звонок неуместен, то извините ради бога! Я соглашусь, смирюсь и уйду в тень, чтобы не нарушать ваших высоких раздумий. В общем, как скажете, Валерий Александрович».
— Прямо не знаю, что тебе и сказать… Ведь ты не просто так, по делу?
— Чрезвычайной важности, — заверил Пафнутьев, давая понять, что только исключительные обстоятельства заставили его позвонить, потревожить, напомнить о себе.
— Ну что ж…
Еще об одном качестве Невродова знал Пафнутьев — как человек бесхитростный, тот был невероятно любопытным. И, зная, что Пафнутьев рвется к нему с каким-то важным делом, он просто не смог бы вытерпеть до утра, не узнав, что растревожило начальника следственного отдела.
— Я могу и повременить, но, Валерий Александрович… — в этом месте Пафнутьев замолчал. Он сказал все, что требовалось, — признал собственную незначительность, почти незаметно подзадорил Невродова, поддержал разговор незначащими словами, оказал должное уважение ко времени прокурора, намекнул, что вопрос у него не личного свойства, он-то может подождать, но дело, дело не терпит отлагательства, дорогой Валерий Александрович.
— А знаешь, заходи сейчас, — просипел в трубке голос Невродова. — У меня есть полчасика… Хватит?
— Еще останется! — заверил Пафнутьев.
— Жду.
— Буду через пятнадцать минут.
И ровно через пятнадцать минут Пафнутьев вошел в приемную областного прокурора Валерия Александровича Невродова. Секретарша уже была предупреждена и, увидев Пафнутьева, лишь кивнула в сторону двери. На Пафнутьева она посмотрела с явным интересом — история его похищения продолжала будоражить воображение в правовых коридорах города. Секретарша была совсем молоденькая, только из десятого класса. Но что делать, что делать, если это была едва ли не единственная слабость Невродова — девчушки двадцати неполных лет. Ничего он не мог с собой поделать, да, похоже, и не стремился во что бы то ни стало избавиться от этого своего недостатка.
Пафнутьев вошел, плотно закрыл за собой дверь и шагнул на алую ковровую дорожку, которая тянулась к самому столу прокурора. Невродов бросил на Пафнутьева настороженный взгляд поверх очков, проследил за тем, как тот приближается, подходит к столу. Привстав, протянул руку.
— Вижу, что жив, — просипел он.
— Местами, только местами, Валерий Александрович.
— Как же ты влип-то?
— Простоват, — Пафнутьев развел руки в стороны. — И на старуху бывает проруха.
— Что Анцыферов? Порхает?
— Пуще прежнего.
— Парикмахерша посещает?
— Два раза в день. Утром и вечером.
— Совсем, наверно, отощал, изнемог?
— Держится, Валерий Александрович.
— Ну давай вываливай… Что там у тебя? — Невродов решил, что вступительная часть закончена и пора приступать к главному.
Пафнутьев молчал. Те слова, которые он собирался произнести, требовали обрамления молчанием. Вот так сразу вывалить их на стол после трепа об Анцыферове и его преступных связях с парикмахершей… Нет, этого делать было нельзя. Большим психологом стал Пафнутьев, а впрочем, он всегда им был, просто не возникало надобности в этих его способностях. Невродов насторожился, сразу сообразив, что молчит Пафнутьев вовсе не от робости.
— Не знаю, с чего начать, Валерий Александрович.
— Начинай в лоб, — твердо сказал Невродов и снял очки, чтобы не мешали серьезному и откровенному разговору. Очки вроде бы предназначены для разглядывания мелких предметов — буквочек, цифирек, статей закона. А когда очки отложены в сторону — начинается крупный разговор, по большому счету. Тем самым собеседники берут обязательство не обращать внимания на мелочи, не цепляться за слова и оговорки.
— Я уверен, что вы правильно меня поймете…
— И я в этом уверен, — подхватил Невродов, поторапливая Пафнутьева.
— Иначе бы не пришел. А уж коли я здесь, то сознаю, что полностью отдаю себя в ваши руки.
— Бери меня, я вся твоя! — пошутил Невродов, но тут же смутился и покраснел от неловкости. — Извини, Павел Николаевич. Продолжай, прошу тебя.
— Значит, так… Значит, так… Докладываю — мне предложено подумать над тем, чтобы занять кабинет городского прокурора. — Пафнутьев произнес эти слова с чистой совестью.
— И кто предложил подумать?
— Анцыферов.
— Куда же он сам собрался?
Пафнутьев не ответил. Он молча осмотрел кабинет Невродова, задержался на больших окнах, на застекленных шкафах, потом взгляд его, совершив еще несколько виражей, вернулся к Невродову.
— Так, — сказал тот. — Понятно. А меня куда?
— Не знаю. Так далеко разговор не простирался.
— Хорошо… Допустим. Чего ты хочешь от меня?
