Халандовский громоздко поднялся, грохоча плащом, выбрался из своего угла и шагнул к приемной, остро ощутив возникшее за его спиной движение — спрятал газету утренний гость, несколько человек, оторвавшись от своих бумаг, переместились поближе к двери приемной, где-то в толпе возникло и исчезло бледное лицо Пафнутьева. Ага, злорадно подумал Халандовский, и тебе нелегко это дается, как я понял, такие вещи никому легко не даются.
— Может быть, вы разденетесь? — спросила секретарша, с подозрением окидывая взглядом его ссохшийся плащ, который, скрежеща, заглушал все звуки в приемной.
— Да нет, чего уж там… Я на минутку, — ответил Халандовский, вовремя вспомнив, что как раз в кармане плаща у него лежал пакет с пятью миллионами.
— Как хотите, — передернула плечами секретарша.
— Я могу зайти?
— Конечно. Леонард Леонидович ждет вас.
Халандовский кивнул, благодаря, подошел к обитой дерматином двери, осторожно приоткрыл ее, но за ней оказалась еще одна, и он, поколебавшись, шагнул в темноту тамбура. Там повозился, нащупал ручку следующей двери, открыл ее, и ему тут же ударил в глаза сильный свет солнечного дня. Анцыферов сидел за столом прямой, подтянутый, во взгляде его была озабоченность и еле заметное нетерпение. Не говоря ни слова, он махнул рукой в сторону стула. Присаживайся, дескать. Халандовский опять благодарно кивнул, сглотнул от волнения слюну.
— Слушаю вас! — сказал Анцыферов напористо. — Я, честно говоря, вас сразу и не узнал… Богатым будете!
— Откуда, Леонард Леонидович… Обложили меня, со всех сторон обложили. Вздохнуть не дают!
— Кто же это с вами так? — насмешливо спросил Анцыферов.
— А! — Халандовский понимал, что жаловаться на кого-то нельзя, хуже будет. — Представляете, мой магазин на аукцион выставляют! При живом-то директоре, при коллективе…
— Простите! Вы же там все проворовались! Как же с вами еще поступать? Пусть аукцион снимет с вашего заведения грех обмана.
— Леонард Леонидович, — простонал Халандовский, — вы же знаете, что это не так! Вы же знаете! Зачем мне воровать в собственном магазине? Зачем мне кого-то обвешивать, если я сам по доброй своей воле могу установить любую цену на товар? Зачем?
— Вы сделали то, о чем мы договаривались?
— Не берет, — Халандовский развел руками. — Я и так, и эдак… Не новичок, слава богу, в этом деле, знаю как… Не берет. Какой-то он у вас недоделанный.
— Этого у него не отнимешь, — усмехнулся Анцыферов. — Сколько вы ему предлагали?
— Лимон.
— Маловато по нынешним временам. Поскупились, Аркадий Яковлевич.
— Да нет, чего уж там… Мне ли скупиться… Боялся вспугнуть его хорошей суммой. Прямо сказал — для раскачки даю, в качестве аванса… Я вот что подумал, Леонард Леонидович… Да тот ли это человек? Ну, возьмет, ну, не возьмет… Какая разница? Ведь не сделает ничего!
— Ну почему… Вы его недооцениваете. Он вполне в силах погасить дело, которое на вас уже заведено… Обвес, обсчет, обман…
— Погасит! Если вы позволите ему это сделать… Я так понимаю.
— Ну, мы бы с ним уж сговорились как-нибудь. — По лицу Анцыферова промелькнула блудливая улыбка.
— А может быть, нам лучше с вами договориться, Леонард Леонидович? Ну, не могу я с ним столковаться… Давайте не будем впутывать в наши отношения этого Пафнутьева! Все решаете вы, а не он… А за мной, как говорится, не заржавеет, вы это знаете. — Халандовский решил, что более удобного случая в разговоре не представится, и загрохотал, загрохотал своим плащом, вынимая из кармана замусоленный газетный сверток, пересыпанный невидимым порошком, который светится в каких-то там лучах, который уличает и служит доказательством для любого суда. Положив сверток Анцыферову на стол, Халандовский легким движением сдвинул его к середине стола, поближе к прокурору.
