Анцыферов молчал, усмешливо глядя на Халандовского. И тот остро поймал момент, все-таки громадный опыт взяткодателя и взяткополучателя помог, выручил его в очередной раз. Он безошибочно понял смысл этой заминки, вроде бы колебания, когда Анцыферов еще не взял сверток и, может быть, вообще не возьмет при нем, но и не отверг, не швырнул деньги ему в лицо, а только усмехнулся, причем так неопределенно усмехнулся, что эту его усмешечку можно истолковать как угодно, от откровенно презрительной до искренне благодарной, от снисходительной до заискивающей. Да, и заискивающие улыбки бывают у высокого начальства, когда общаются они с людьми денежными, готовыми к расходам. И эту его улыбочку, усмешечку, ухмылочку усек, распознал Халандовский и тут же сообразил, что ему делать — требовалась дымовая завеса словесной шелухи, которая бы оттянула момент, позволяла бы Анцыферову помолчать некоторое время и снять, погасить неловкий момент, который всегда возникает при даче взяток, как бы часто они ни давались. И Халандовский бесстрашно перебил Анцыферова, который тоже хотел погасить неловкую паузу, перебил своими пустыми и жалкими воплями, лживыми стенаниями, подлыми словами, которые при всем при том были совершенно искренними, и Анцыферов не мог этой искренности не почувствовать. Что его и погубило в конце концов. Да, искренность не только спасает, она с не меньшим успехом может и погубить.
— Прохожу сейчас мимо своего магазина — сердце щемит, Леонард Леонидович, верите? Щемит сердце, — Халандовский смотрел на прокурора большими глазами, и настоящая боль светилась в них. — Ну, сросся я с ним, с этим поганым гастрономом, ну, сроднился! Как дальше жить? Это же по живому резать, Леонард Леонидович!
Анцыферов смотрел на Халандовского с улыбкой, которая все более напоминала соболезнующую. Свертка он не брал, но и не отодвигал от себя, он просто его как бы и не видел.
— Леонард Леонидович! — Халандовский, старый притвора и кривляка, прижал пухлые свои ладони к груди и посмотрел на прокурора таким взглядом, столько беспредельного горя было в его черных с поволокой глазах, что у кого угодно сердце сжалось бы от боли.
— Я все понял, Аркадий Яковлевич. — Анцыферов задумчиво посмотрел в окно, а когда повернулся к Халандовскому, того на месте не оказалось — пятясь, пятясь, он уже приближался к двери.
— Я зайду к вам как-нибудь, Леонард Леонидович?
— Загляните, — благосклонно кивнул Анцыферов. — Выясню все, что касается вашего заведения… Сейчас я не готов говорить предметно.
— Спасибо, Леонард Леонидович, — и Халандовский, прогрохотав напоследок пересохшим своим прорезиненным плащом, скрылся за дверью. И услышал, услышал за своей спиной осторожный воровской бумажный шелест — взял, все-таки взял Анцыферов газетный сверток. Но был он так отвратен, так некрасив и замусолен, что Анцыферов, нарядный, красивый и весь из себя возвышенный, физически не мог положить в стол, в карман этот ужасный сверток. И, содрав с него газету, перемазав при этом себе пальцы светящимся порошком, скомкав и опять осыпав себя порошком, бросил газетный ком в корзину, а плотную пачку пятидесятитысячных купюр опустил в карман пиджака. Впрочем, этого Халандовский утверждать уже не мог, да и не имело никакого значения ни для его судьбы, ни для судьбы прокурора, бросил ли тот деньги в ящик стола, опустил ли их в карман, отнес ли для пущей сохранности в сейф. Все это не имело никакого значения, потому что, начиная с этой секунды, заработал механизм, запущенный коварным Пафнутьевым.
— Ну что? — жарко прошептал в лицо Халандовскому лысый человек из областной прокуратуры. Не успел Халандовский ответить, как к нему рванулось еще несколько человек и у всех в глазах, в позе, в каждой жилке был все тот же вопрос: «Ну что?»
— Взял, — пробормотал Халандовский.
И одно это коротенькое словцо, словно курок, спустило адскую пружину, сдерживающую всех этих людей, — они бегом рванулись в приемную, причем с такой неудержимой страстью, словно долгие годы маялись и мечтали только об этом. Перед помутившимся взором Халандовского опять промелькнула физиономия Пафнутьева, потом невнятные лица понятых…
Халандовский не помнил, как оказался в кабинете Анцыферова, но для него это было самым тяжелым испытанием, поскольку открыто предстал перед всеми в роли провокатора и подлеца. Когда он вошел, Анцыферов сидел бледный, с нервно дергающейся усмешечкой на худощавом лице, причем сидел в стороне от своего стола, поправляя галстук, выбрасывая руку вперед, как полководец, посылающий полки в бой, он смотрел на часы, но не видел ни часов, ни стрелок, потому что тут же снова вскидывал руку, снова взглядывал на сверкающий циферблат.
