А в столе шарили, шарили какие-то невзрачные мелковатые люди в серых пиджаках, о чем-то переговаривались на своем языке и вываливали на стол его заветные вещицы — блокнот, авторучки, фломастеры, будь они трижды прокляты. Среди всей этой чепухи весомо и неопровержимо лежала пачка пятидесятитысячных купюр, которую Халандовский совсем недавно, лебезя и ерзая задом, вручил Анцыферову в знак вечной дружбы и взаимной любви.
— Послушайте, остановитесь! — не выдержав, вдруг закричал Анцыферов, но голос его получился неожиданно тонким, можно сказать, что он не столько вскрикнул, сколько взвизгнул. Он еще пытался изобразить на лице что-то гневное и суровое, но все это уже угасало и ни на кого не производило никакого впечатления, потому что люди, орудующие в кабинете, подчинялись совсем другому человеку, и рады были ему служить, и рады были ему доложить об успешно проведенной операции. Анцыферов рванулся было к телефону, но вилка была предусмотрительно выдернута, и ему даже никто не стал мешать, когда он, схватив трубку, начал было судорожно набирать номер человека влиятельного, а может быть, даже и всесильного. Трубка молчала, и он с досадой бросил ее на место. Анцыферов попытался было вытереть лоб платком, но и это ему не позволили сделать. Утренний гость Халандовского, худой, лысый и шустрый человек, успел в последний момент выхватить у Анцыферова платок из рук и аккуратно положил его на стол среди прочих вещей.
— Нельзя, — сказал он тихим, но твердым голосом.
— Почему? — горько рассмеялся Анцыферов.
— Потому, — лысый подошел к Анцыферову с какой-то машинкой, положил руки прокурора на стол, что-то включил, что-то выключил, направил на вздрагивающие пальцы Анцыферова фотоаппарат с чудным каким-то объективом и с величайшим удовлетворением сделал несколько щелчков.
— Что происходит? — задал наконец Анцыферов разумный вопрос.
— Ваши пальчики, простите, светятся, — ответил лысый.
— И что из этого следует?
— Из этого следует, что вы только что мяли в руках вон тот газетный лист, который лежит в вашей корзине, а в газете были деньги, которые вручил вам вот этот господин, — лысый показал на Халандовского.
— Ничего не понимаю! — искренне воскликнул Анцыферов.
— Объясняю… В областную прокуратуру поступило заявление от господина Халандовского о том, что вы требуете с него взятку в размере пяти миллионов рублей за то, чтобы закрыть уголовное дело, возбужденное против вышеупомянутого господина Халандовского. Деньги, обнаруженные в вашем кармане, подтверждают, что это именно та взятка, о которой идет речь.
— И вы это сможете доказать? — через силу усмехнулся Анцыферов.
— Это уже доказано. Ваши пальчики, простите, светятся тем самым порошком, которым были обработаны газета и деньги. Кроме того, мы переписали номера помеченных купюр. Вот они, на вашем столе, а перед этим лежали в вашем кармане. Я правильно все изложил? — обернулся лысый к Халандовскому.
— Да, — кивнул тот, не в силах поднять глаза на Анцыферова.
— Но мне подсунули эти деньги! — Анцыферов попытался выпустить дымовую завесу из юридических формулировок, ложных ходов, путаных объяснений, которые потом можно будет истолковать в любом нужном направлении.
— Газетную упаковку, которая лежит в вашей корзине, тоже подсунули?
— Коля! — Лысый подозвал очкастого парня со странными аппаратами. — Повторим для понятых. Понятые, подойдите поближе. — Руки Анцыферова снова, чуть ли не силой, уложили на стол, осветили, сфотографировали, дали в окуляр заглянуть и понятым. — Вы видите светящиеся пятна? Это следы порошка, которым были обработаны газета и деньги. Запомните и убедитесь, потому что вам придется подписать протокол о задержании. Протокол лежит вон на том столе, подпишите его, пожалуйста!
— Я протестую! — сказал Анцыферов звенящим голосом. — У вас подготовленный протокол!
— А разве это для вас такая уж новость? — криво усмехнулся лысый. — Обычная практика. Тем более что у нас было время подготовиться.
— Я хочу позвонить! — требовательно сказал Анцыферов.
— Пожалуйста. Нет проблем. Но чуть попозже.
— Кто вам дал разрешение на эти действия?
— Закон.
— Я — это закон!
