— По-разному… Разборка, перекраска… Угон в соседнюю державу. У нас в последнее время появилось столько соседних держав… Бестолковых, алчных, иждивенческих держав с какими-то затаившимися многовековыми обидами, — проговорил Халандовский с неожиданной страстью. — Они счастливы, что хоть что-то пересекает границу в их направлении. Ворованный металл, угнанный скот, краденые машины… Такие вот оказались у нас непритязательные соседи. Причем самые бандитские из них — это те, кто больше всего говорит о какой-то своей независимости, о какой-то своей культуре… Шелупонь, — зло заключил Халандовский и решительно наполнил стопки.
— Да, границы приблизились, — осторожно заметил Пафнутьев.
Халандовский включил телевизор, и снова заметались по экрану масластые мужики и потные бабы. И опять по небритому лицу Халандовского замелькали отсветы чужой жизни. Пафнутьев тоже некоторое время смотрел на экран, потом, словно стряхнув с себя оцепенение, повернулся к Халандовскому.
— Я хочу его взять, Аркаша. Я больше ничего так не хочу.
— Его можно взять только методом, каким действует он сам. Его же оружием.
— Продолжай, — кивнул Пафнутьев. — Слушаю тебя, Аркаша.
— Бандитизм. — Халандовский посмотрел на Пафнутьева ясным простодушным взглядом.
— Так, — произнес Пафнутьев, словно усвоил для себя что-то важное, к чему долго шел, и теперь оно открылось перед ним во всей своей убедительной и бесспорной правоте. — Так.
— У него есть берлога.
— Знаю.
— Наглый, неожиданный налет.
— Цель?
— Изъятие всех документов, которые только можно там обнаружить. Вплоть до новогодних открыток и телефонных счетов. Говорю это не для красного словца — на телефонных квитанциях указывают коды городов, с которыми абонент беседовал. Поэтому даже квитанции будут полезны.
— Может быть, — Пафнутьев не стал спорить.
— Я, Паша, не очень силен в твоем деле, не знаю, какие преступления совершаются с отпечатками пальцев, какие — без, где собака может унюхать, а где ее возможности ограничены… Но я твердо знаю другое — нет преступлений, которые не оставили бы финансовых следов. За любым, даже за самым пошлым и вульгарным бытовым убийством неизбежно тянется какой-то денежный след. Кто-то накануне послал перевод или его получил, кто-то взял в долг, а кто-то вдруг все долги раздал, кто-то купил, кто-то продал… Денежные следы любой деятельности обязательно остаются, а уж следы преступления… Если совершить налет, следы обнаружатся. Я берусь эти документы изучить и доложить тебе об истинном состоянии дел господина Байрамова.
— Ты становишься рисковым человеком, Аркаша.
— Я всегда им был. Только притворялся… Слабым, поганым, убогим… Так было принято. Такова была общественная мораль. Да, Паша, да. Безнравственно было заявить о себе что-то достойное, безнравственно было вообще заявить о себе. И люди притворялись худшими, чтоб только, не дай бог, их не заподозрили в преступном самоуважении, в низменном желании купить себе новые штаны или приобрести квартирку попросторнее, чтобы не питаться в прачечной, чтобы не читать газету в туалете и не общаться с женой в детской комнате… Ладно, Паша. — Халандовский поднял стопку, посмотрел на нее с хмельной пристальностью, словно хотел на поверхности водки увидеть последствия бандитского налета на берлогу Байрамова. — Выпьем с богом… Есть закуска, есть прекрасный и надежный собутыльник Халандовский…
— Думаешь, будет добыча?
— Не сомневайся, Паша. Добыча будет. Не столь уж он и хитер. Опасен — да. Но хитер… Не столь, Паша, как некоторые твои приятели, не столь! — И Халандовский, ткнувшись своей стопкой в стопку Пафнутьева, подмигнув ему черным лукавым глазом, выпил.
И поставил пустую бутылку куда-то за спину, где было у него местечко, в котором пустые бутылки сами по себе заменялись на полные.
Невродов сдержал слово — следствие по делу бывшего городского прокурора Анцыферова было проведено в самые сжатые сроки, и тут же назначили суд. Это уголовное дело не было слишком сложным, поскольку факт получения взятки был установлен и доказан. Никто из участников разоблачения Анцыферова от своих показаний не отрекся, немногие свидетели были тверды и неумолимы.
Наверно, и сам Леонард Леонидович не успел в полной мере привыкнуть к своему новому положению. Жизнь его менялась настолько быстро и необратимо, что единственное чувство, которое им владело все эти дни, — ужас происходящего и какая-то ошарашенность, он даже не вполне понимал происходящее.
