Все происшедшее с ним находилось в таком противоречии с предыдущей жизнью, со всеми его убеждениями, вкусами и привязанностями, что ему нужно было время, чтобы прийти в себя или, скажем, вернуться к себе. В самом деле, он, торгаш и вор, человек, на которого заведено уголовное дело, и, судя по всему, дело успешно завершится судом и приговором, он пишет донос на городского прокурора, участвует в облаве, облава оказывается успешной, и всемогущего Анцыферова в наручниках у него на глазах уводят из кабинета. А уголовное дело, то самое, которое пробирало его до дрожи, вручается ему в качестве сувенира — на долгую и добрую память…
Нет, ко всему этому надо привыкнуть, со всем этим надо смириться и нащупать какие-то новые способы выживания, новую систему ценностей, потому что прежний опыт, прежние привычки оказались в новых условиях не просто бесполезными, а даже опасными.
Ведь не только уголовное дело висело на нем, получил Халандовский и несколько серьезных предупреждений от неизвестных благожелателей. Впрочем, эти предупреждения вполне можно было назвать и дружескими советами, и откровенной издевкой. Да, мысль человеческая в этом направлении за последние годы сделала такой громадный скачок, что действительно добрый дружеский совет стало невозможно отличить от злобной угрозы. И только ты сам, пораскинув умишком да выпив не одну поллитровку водки, сможешь в конце концов понять — совет ли это был друга или угроза убийцы. Халандовский был человеком опытным и поднаторевшим во всевозможных криминальных проявлениях человеческой деятельности, поэтому ему понадобилось гораздо меньше поллитровки, чтобы понять — офлажковали его намертво. Но он сознательно пренебрегал мелкими предосторожностями, проявляя тем самым мудрость, потому что, вызывая на себя несильный, несмертельный огонь, получал своевременное предупреждение об опасности серьезной, смертельной. Он словно бы поддразнивал обстоятельства, чтобы вызвать их слабое недовольство и быть готовым к пакостям, которые против него только готовились, созревали.
Но и эта хитрость была в прошлом. Он уже никого не поддразнивал, всего опасался и даже стал смотреть в дверной глазок, прежде чем открыть дверь, — раньше этого никогда не делал. Впустив Пафнутьева, выглянув на площадку и убедившись, что там все в порядке, что, кроме уснувшего бродяги возле батареи, из-под которого вытекала трогательная струйка мочи, никого нет, тем не менее тщательно запер дверь.
— Раздевайся, Паша, — сказал Халандовский с привычной печалью. — Располагайся, будем предаваться бескорыстному дружескому общению.
— А почему бескорыстному? — с некоторой обидой спросил Пафнутьев. — Я и от корыстного общения не откажусь, я, честно говоря, именно на такое общение и рассчитывал, — проговорил Пафнутьев, снимая размокшие туфли и надевая стоптанные домашние тапочки.
— Обсудим, — уклончиво ответил Халандовский.
— Что невесел? Что буйну голову повесил? — спросил Пафнутьев, опускаясь в низкое кресло.
— Жизнь, — неопределенно ответил Халандовский, делая раздумчивый жест рукой перед лицом. Он поводил растопыренной ладонью в воздухе, словно показывая Пафнутьеву безрадостные картины, которые простирались перед его очами. И начал безутешно накрывать маленький журнальный столик, перед которым успел усесться Пафнутьев. Постепенно появлялись стопки, тарелочки, словно сама по себе возникла плоская бутылка «Смирновской» водки…
— А все-таки жизнь прекрасна! — не мог не воскликнуть Пафнутьев, глядя на преображенный столик.
— Один очень умный человек, который затеял строительство дома, собственного дома, — неспешно заговорил Халандовский, — как-то сказал мне… Аркаша, говорит он, ты знаешь, что такое строительство дома? Нет, отвечает, ты этого не знаешь. Это не стройка, которая закончится через год, пять лет или через десять лет… Строительство дома — это образ жизни, характер, это судьба, Аркаша, сказал он. И пояснил свою мысль… Строительство дома — это еще и убеждения, жизненная позиция, отношение к самому себе, к женщинам, детям, государству… Да-да, Паша, это еще и отношение к государству, — повторил Халандовский, заметив, что Пафнутьев хочет что-то возразить. — Этот человек навсегда, до конца своих дней будет провожать жаждущим взглядом любой задрипанный грузовик, из кузова которого торчат доски, он всегда будет останавливаться перед кучей щебня, где бы он на нее ни наткнулся. Он не сможет пройти мимо хозяйственного магазина, чтобы не спросить, сколько стоят гвозди, петли, уголки, шпингалеты… Он будет щупать рубероид, мять в руках линолеум, приценяться к обоям и клеенке, через годы после того, как все эти вещи ему станут не нужны. Этот строитель будет постоянно, всю жизнь менять выключатели, присматриваться к светильникам, отводить и подводить воду, завозить чернозем, сажать молодые деревья и выкапывать неудачные, с его точки зрения, деревья…
