— Да, — твердо сказала Вика. — Уж если ты пришел, если высшие силы привели тебя… Это не случайно. Ничего не происходит случайно. Все выверено и предусмотрено… Ты покатался немного сегодня, но твой путь лежал сюда, в этот вечер, к этому столу…
— Я накрутил полтысячи километров — тебя искал! — воскликнул Андрей.
— Вот и нашел, — кивнула Вика. — Все правильно. Если нашел, слушай… Надо же когда-нибудь поговорить… Только без обиды, договорились? Ты мне не сделал ничего плохого, я, надеюсь, тоже… Слов дурных тоже друг другу не бросали, правильно?
— Говори, Вика, я слушаю.
— Прощаемся, Андрей, прощаемся, — повторила Вика, словно убеждая саму себя. — И с тобой тоже. Особенно с тобой.
— Почему?
— Ты слаб…
— И этого достаточно, чтобы…
— Не перебивай. Ты же сам сказал, что слушаешь… Вот и слушай. Я не привыкла к таким отношениям, которые у нас с тобой сложились… И не собираюсь к ним привыкать. Ты вот потешился в этой кроватке… Не подумай, что я тебя упрекаю, ничуть, идея была моя, я ее и осуществила… Просто называю вещи своими именами. Так вот… Потешился и пропал. Тебя охватило раскаяние? Разочарование? Отвращение? Брезгливость? Не знаю. И не хочу знать. Не желаю. Пропал мужик? Пропал. Рядом живет? Рядом. На расстоянии вытянутой руки, на расстоянии телефонного звонка. Не звонит телефон. Значит, я свободна в своих поступках, мыслях, даже в своих ошибках я свободна.
— Вика! — взмолился Андрей. — Но ты же должна понять, что я…
— Что ты? У тебя переживания? Переживай. Молча. Про себя. А о твоих горестях знает весь город.
— Нет, — возразил Андрей. — Я никому с ними не навязываюсь.
— У нас с тобой немного было встреч, но не было ни одной, чтобы эта тема не вылезла так или иначе. Я готова проникнуться твоими бедами. Но я не могу заниматься только этим. И не хочу заниматься только этим. Ты не виноват. Ты искренен, ты такой, какой есть. Ты еще не наелся своим горем… Прости, я сознательно говорю жестче и грубее, чем думаю. Ты не освободился от своей любви и поэтому не готов общаться с другими людьми. Со мной, в частности. Не готов. Я тебя не упрекаю, не обвиняю, я объясняю тебе свое поведение. И только.
Андрей сделал большой глоток воды из горлышка зеленой бутылки. Вчитавшись в этикетку, он снова поставил бутылку на стол, вдвинув ее среди пустых тарелок.
— Хорошая вода, — сказал он.
— Ты думаешь, только с тобой несчастье случилось? Они случаются со всеми. Но никто со своими переживаниями не идет к людям, разве что уж совсем прижмет до невыносимости. Думаешь, у меня все прекрасно? Думаешь, мне не о чем грустить? У меня поводов не меньше. Ты знаешь о них что-нибудь? Не знаешь. Это тебя не касается. У нас с тобой новая страница, и наносить на нее старые кляксы… Я этого не делаю. Я не хочу писать по исписанному. Пыталась, но не могла. Кто-то другой на моем месте вел бы себя иначе. Но я веду себя вот так, и это единственно возможное мое поведение. Никак иначе не могу. Но я никого и не насилую своим настроением, своими бедами и несчастьями, своими разочарованиями. Все мои болячки остались дома. Мокрая подушка, пустые бутылки, предсмертные записки — все осталось под замком. А я — вот она. Весела, счастлива, готова к дружбе и любви. Как говорится, бери меня, я вся твоя.
— Ну что ж, — растерянно проговорил Андрей. — Если ты все это понимаешь так…
— Да при чем тут я?! — воскликнула Вика. — Думаешь, Пафнутьеву легче? Думаешь, ему вот так просто и приятно возвращаться в свою конуру? Ведь он каждый вечер мечется в панике — куда деваться? Как провести несколько часов до того времени, как заснет? И он выпивает стакан водки, падает в кровать и старается быстрее отключиться. Он жаловался тебе на свою жизнь?
— Ты была у Пафнутьева дома?
— Была. И еще буду.
— А почему ты говоришь это с таким вызовом?
— Потому что я сообщаю тебе нечто важное. Для меня, во всяком случае.
— Ты и Пафнутьев? Павел Николаевич? — Удивление Андрея было столь велико, что он забыл обо всем, что сказала Вика до этого. — Я правильно понимаю?
— Да, Андрюша, да. И подтяни челюсть, она у тебя отвисла.
— Ты и Павел Николаевич… — повторил Андрей в полнейшей растерянности.
— У нас с ним кое-что завязалось… Авось не развяжется. Пафнутьев — отличный парень.
— Чем?
— И это спрашиваешь ты?
— Я спрашиваю, чем он отличный парень для тебя?!
— Есть такое полузабытое слово… Великодушие.
— И это… и это все?
— Андрюша, милый… Все остальное, вместе взятое, не потянет и на половину этого качества. Оно вмещает и щедрость, и бескорыстие, и доброту, и преданность. Изящество мыслей и чувств, если уж на то пошло.
— А я? — спросил Андрей с какой-то детской беспомощностью.
— Тебя заклинило. Ты видишь только свое прошлое.
— Это плохо?
— С людьми ты живешь сегодня, а не в прошлом. У всех случались беды. И надо иметь мужество или то же великодушие, чтобы к людям выходить свободным от своего прошлого, выходить готовым общаться сегодня, сейчас, за этим столом, на этой улице, в этой кровати.
— Но мы не можем избавиться от своего прошлого! — почти закричал Андрей.
