— А от него и не надо избавляться. Пусть оно будет в тебе. Но пусть оно будет именно в тебе, а не снаружи. Вот и все, и потом, Андрей… Это твое состояние… Оно ведь не кончится сегодня или завтра, что бы между нами ни произошло. Оно не кончится, Андрей. А жить втроем… Не хочу.
— Ну что ж… — проговорил Андрей. — Пусть так… — Он не был готов к такому разговору, он вообще впервые в жизни слышал такие слова о себе, причем от человека, от которого никак не ожидал их услышать. Он только начал отходить. Вика едва начала занимать его мысли, его чувства, и вдруг… То ли он слишком уж долго предавался своему горестному одиночеству, то ли у нее не хватило терпения.
— Помнишь, как мы с тобой здесь слегка пошалили? — Вика похлопала ладошкой по кровати. — Помнишь? Сколько прошло времени? Месяц? Два? Во всяком случае, больше месяца. Ты объявился? Нет. Ты заткнулся. Месяц — это жизнь. Это тридцать дней, тридцать ночей, а сколько вечеров… А часов! Ты представляешь, сколько это часов, минут, секунд! Андрюша… Бывают в жизни моменты, когда считаешь секунды, когда секунды кажутся долгими и мучительными… С тобой такое случалось?
— Да… Но ты и Павел Николаевич… Я никак не врублюсь, Вика.
— А что тут такого уж удивительного? Я чуть старше, чем выгляжу, он немного моложе, чем кажется… Да-да, Андрей, он гораздо моложе, чем ты думаешь… Просто его роль в нашей жизни — это роль старшего… А что касается остального, что касается быта… Тоже все складывается не самым худшим образом… У него однокомнатная квартира, у меня однокомнатная квартира… Мы их меняем на одну трехкомнатную в центре города…
— Уже присмотрели?
— Да! — с вызовом сказала Вика. — Да, Андрюша. Все у нас прекрасно, все отлично. И отвали. Отвали, Андрюша. Проехали.
— Значит, далеко зашло…
— Далеко, быстро, неожиданно и, надеюсь, необратимо.
— Желаю счастья, — сказал Андрей, поднимаясь.
— Да ладно тебе дурь молоть! Ничего ты нам не желаешь. Не до того тебе сейчас… Сам же говоришь, что врубиться не можешь. Вот врубишься, тогда и пожелаешь. Если пожелаешь. Андрюша.
Когда Костя внес горячую сковородку с яичницей и сыром, Вика сидела одна, перед ней стояли два стакана красного вина. Сидела она, откинувшись назад и запрокинув голову. И улыбалась из последних сил. Нет, она ни о чем не жалела, ни в чем не раскаивалась, но слова, которые произнесла беззащитному человеку, такие слова никому не даются легко, и часто проходят годы, прежде чем удается простить себя за такие слова, вымолить у самого себя прощение или хотя бы их подзабыть, чтобы не скребли в душе, чтобы не тянулась рука к телефону каждый раз, когда вспоминаешь человека, на которого выплеснул их в какой-то странной жажде выговориться и сразу, навсегда все поставить на свои места.
— А где этот… — Костя замялся, не зная, как назвать ночного гостя. — Где этот прекрасный молодой человек, который так потряс мое воображение своей мужественной внешностью?
— Он заскакивал на минутку… Какие-то у него дела, какие-то заботы… Слышишь? — Вика повернулась к окну — со двора послышался отчаянный рев мотоцикла. — Торопится.
— Ночью? — удивился Костя.
— Костя, — медленно проговорила Вика, — торопятся больше всего ночью. И, как ты сам понимаешь, не на работу.
— Куда же он торопится?
— К себе. Он к себе стремится и никак не доберется.
— Доберется, — проговорил Костя, поднимая свой стакан.
— Да, — Вика раздумчиво посмотрела на него. — Тебе тоже далеко ехать, не забыл?
— А не страшно оставаться одной с вывороченной дверью?
— Скалку вставлю в ручку, цепочку накину, газовый баллончик под подушку положу…
— Во́ времена! — усмехнулся Костя. — Раньше красивые женщины цветы клали под подушку, письма от любимых, чувствительные романы… А нынешние — газовые баллончики. Надежный хоть баллончик-то?
— Надежный.
— Проверенный?
— И не один раз.
— От Павла Николаевича небось?
— Ты угадал, Костя. От него.
— Тогда ладно, тогда ничего, тогда счастливо оставаться. — И он медленно выпил вино из своего стакана. — Неужели я все-таки должен сейчас куда-то ехать?
— Да, Костя. А то я потом буду об этом жалеть.
— Неужели и об этом можно жалеть?
— Больше, чем о чем бы то ни было.
— Откуда же ты все это знаешь, Вика?
— Жизнь, — неопределенно улыбнулась Вика, сделав слабое движение рукой. — Жизнь, Костя… Она чему угодно научит, от чего угодно отучит… Отвали, Костя. Отвали.
И Вика залпом выпила остававшееся в стакане красное сухое вино.
«Девятка» и в самом деле выглядела соблазнительно. Ее новизна и свежесть проступали в каждой подробности. Еще смазанные и оттого золотистые бамперы, незапыленные колпаки на колесах, сиденья, покрытые сверкающими целлофановыми чехлами, — все выдавало ее девственное состояние. А внимательный, недоверчивый взгляд мог бы рассмотреть и показания счетчика — на нем не было и тысячи километров. И самое главное — у «девятки» не было даже своего постоянного номера, лишь бумажный листок с отпечатанными цифрами был заложен под стекло.
