— Входите, открыто! — громко сказал Пафнутьев. Дверь тихонько приоткрылась, и в узком просвете показалась худая сероватая физиономия Неклясова. Он улыбался, показывая неестественно белые вставные зубы.
— Позвольте, гражданин начальник?
— Позволяю.
Неклясов вошел игривой походкой, куражливо осмотрелся. Пафнутьев сразу представил, как тот входил в камеру, получая очередной срок. Вот так же, наверно, просовывал голову в дверь, осматривая камеру, заглядывая во все углы и улыбаясь ее обитателям. На Неклясове был черный костюм, белоснежная рубашка, черно-белый галстук в косую полосу, блестящие остроносые черные туфельки. Следом за Неклясовым вошли двое ребят, по размерам своим явно крупнее средних. Лица их были спокойные, даже слегка сонные, но заметил Пафнутьев беспокойный блеск в глазах, знали, что не в простом кабинете оказались, к начальнику следственного отдела прокуратуры пожаловали. Остановившись за спиной Неклясова, они вроде бы остались безразличными, но скосили глаза в сторону Пафнутьева — как тот отнесется к их появлению?
— Неплохое помещение, — проговорил наконец Неклясов, закончив осмотр.
— Встречались и похуже? — поддержал разговор Пафнутьев.
— О! — восхитился Неклясов тонкостью воспитания Пафнутьева, в то же время давая понять, что шутку понял. — Побросала меня жизнь, поносила по белу свету.
— Вы как, с коллективной жалобой? Или у каждого что-то свое?
— У нас одно дело.
— А кто эти граждане? — Только сейчас вошел Дубовик, видимо, подбирал документы для разговора. В руках его была папка со вчерашними протоколами и уже готовыми снимками.
— Мои друзья, — небрежно махнул тонкой ладошкой Неклясов. — Позвольте сесть?
— А почему вы без женщины? — спросил Пафнутьев.
— Какой женщины?
— И непонятно, где ваши родители?
— Родители? В деревне… На Брянщине. При чем здесь моя женщина, мои родители? — Неклясов был явно растерян, таких вопросов он не ожидал.
— Ну, я подумал, что уж если вы захватили с собой друзей, то почему бы не привести заодно и любимых женщин, родителей… Детей… Соседей…
— А! — рассмеялся Неклясов, поняв наконец, что имел в виду Пафнутьев. — Я смотрю, вы шутник! Это мне нравится.
— Очень рад, — суховато ответил Пафнутьев.
— Не понял?
— Я говорю, чрезвычайно рад, что понравился вам. Но принимаю по одному. Скажите, пожалуйста, своим приятелям, чтобы подождали в коридоре.
— А у меня от них нет секретов! — нервно рассмеялся Неклясов. Он явно волновался, не зная, как себя вести, но при своих ребятах не мог уступить, показать зависимость. Стоя у стола Пафнутьева, Неклясов делал гораздо больше движений, чем требовалось, выкидывал в сторону одну ногу, потом другую, подергивал плечами, будто пиджак никак не мог сесть на нужное место, руки его тоже метались, то взлетая к волосам, то ныряя в карманы.
— Ладно, Володя… Садись наконец. — Пафнутьев показал на стул. — А они пусть подождут в коридоре. У них, кстати, есть разрешение на оружие?
— Не понял?
— Я смотрю, пиджаки топорщатся… То ли мышцы накачали великоватые, то ли другая причина…
Неклясов несколько секунд неподвижно смотрел Пафнутьеву в глаза, поигрывая маленькими остренькими желваками, сделал судорожное глотательное движение и повернулся к своим амбалам.
— Подождите меня там. — Он кивнул на дверь. И те молча, так и не проронив ни слова, вышли, осторожно притворив за собой дверь.
— Хорошие ребята, — сказал Пафнутьев. — Вежливые, послушные, исполнительные… У них, наверно, есть и другие достоинства?
— Есть, — улыбнулся Неклясов белозубо, но на этот раз в улыбке проскользнуло недовольство: его вынудили совершить нечто такое, чего он делать не собирался.
— Слушаю, Володя. — Пафнутьев безошибочно решил, что именно такая вот дружеская доверительность наиболее уместна, она лишает Неклясова какой-то злобной уверенности.
Видимо, у Неклясова было что-то с психикой: не мог он вот так просто сказать, зачем пришел, не мог. И когда Пафнутьев предложил сразу изложить суть дела, тот некоторое время молчал. Обеспокоенно оглянулся на Дубовика, который пристроился с папкой у окна, склонил голову, словно прислушивался к самому себе. Положив на стол ладони, он внимательно осмотрел свои лакированные ногти, искоса, даже как-то игриво взглянул на Пафнутьева, но в его шаловливости ощущалась угроза, может быть, невнятная, еще не сложившаяся, но угроза. Неклясов привык видеть в людях опасность, знал, что его побаиваются, а встретив здесь спокойное, даже снисходительное внимание, растерялся. Да еще этот Пафнутьев, он явно посмеялся над ним, спросив о женщинах, родителях, детях.
— Вчера убили моего человека, — произнес наконец Неклясов. — Вам известно об этом?
— Да, — ответил Пафнутьев и не добавил ничего больше, решив, что будет лучше, если не давать Неклясову никаких подсказок.
— Второй тяжело ранен… Его увезли на «Скорой помощи». Где он, я не знаю, неизвестно, жив ли…
— Жив.
— Его можно увидеть?
— Конечно.
— Когда?
— В любое время. Как только врачи скажут, что он в состоянии хотя бы узнать вас.
