Шаланда постоял еще немного в такой же гневно изогнутой позе, потом повернулся, вышел из приемной и с грохотом захлопнул за собой дверь. И снова послышались его гневные затихающие шаги.
— Что это он? — спросил Андрей.
— Догадался.
— О чем?
— Обо всем. О третьей банде…
— Не может быть!
— А зачем тогда автомат принес? — улыбнулся Пафнутьев.
— В самом деле, зачем он его принес?
— Чтобы ты отпечатки пальцев стер. А маску брось в огонь. Наверняка на ней найдутся и твои волосы, и частицы кожи, и реснички… Худолей все это без труда обнаружит.
— Как же он догадался? — прошептал Андрей. — Шаланда…
— Умный потому что… А знаешь… эта твоя новая роль… не безупречна. Если ты раньше, в прежней своей жизни, все брал на себя, действовал от своего имени, рисковал только собой, то сейчас ты ведь из-за моей спины выныривал время от времени… Ты и мной рисковал.
— Это удручает меня больше всего, — прошептал Андрей. — Но я не видел иного выхода… Я делал все, чтобы обеспечить вам алиби.
— Ты взрывал, полосовал автоматными очередями, поджигал, оказывал людям ритуальные услуги и думал о моем алиби?! — Пафнутьев вскочил, не в силах сдержать возмущение и восторг. — Ты поднял на ноги город, а сам мне алиби обеспечивал?
— Да, — медленно протянул Андрей, не понимая возмущения Пафнутьева.
— О боже, боже! — Пафнутьев упал в кресло и, закрыв лицо руками, принялся завывать и раскачиваться из стороны в сторону. — Как же я напьюсь сегодня! Если бы только кто-нибудь знал, как я сегодня напьюсь!
— Вы меня прогоните? — тихо спросил Андрей.
— Тебя? — не понял Пафнутьев. — Прогоню? Я могу оставить тебя, если ты выполнишь два условия…
— Выполню.
— Первое… Завтра утром сдашь Xудолею оставшуюся взрывчатку. — Пафнутьев показал на сумку, все еще лежавшую на шкафу. — А сегодня вечером напьешься вместе со мной. Один я не смогу.
— Ну что ж… Придется вас выручить в очередной раз.
— О боже, боже! — опять завыл Пафнутьев, обхватив голову руками.
Не верь, не бойся, не проси.
Весна наступила ранняя, причем какая-то бурная, самоуверенная, и уже через несколько дней после первого мартовского потепления по улицам бежали пружинистые, мускулистые ручьи, а солнце играло в лужах, обещая горожанам все, чего только они сами могут себе пожелать. На то и весна, чтобы обещать несбыточное. А того, чего можно добиться легко и просто, никому не хотелось. Хотелось чего-то из ряда вон — почувствовать себя молодым и встревоженным, увидеть улыбку на лице встречной красавицы, посетить человека, который давно тебя ждет и готов принять в любом виде, придешь ли ты с бутылкой водки или же ему придется доставать свою, вручишь ли ты букетик жеваной мимозы, доставленной в город кавказскими беженцами, или раскошелишься на розочку, которая по цене явно тянет на пенсию средних размеров.
Ручьи бежали по обочинам дорог, посверкивая радужными от бензиновых разводов бликами, бесстрашно уходили в темноту канализационных люков, выбирались на поверхность где-то за городом среди заснеженных еще полей и лесов, ныряли в тяжелые серые сугробы и продолжали, неудержимо продолжали свой путь к далекой речке, чтобы влиться в нее и исчезнуть в мутных весенних водах, наполненных щепой, прошлогодними прелыми листьями, а то и жутковатыми какими-то предметами, которые каждую весну неизбежно появляются из-под тающего снега, из-под сошедшего льда.
Да, напряженная криминальная жизнь в городе не затихала и зимой, поэтому многие зловещие отходы этой жизни возникали перед глазами только по весне, когда весело журчали ручьи, блистало в лужах солнце и хотелось пусть самого малого, но несбыточного.
Павел Николаевич Пафнутьев, гладко выбритый, но сонный и не вполне причесанный, медленно брел по улице, щурился на солнце, поддавал ногой камешки, которые изредка попадались на его пути, а сам напряженно и опасливо всматривался в себя, прислушивался к себе — отзовется ли в душе хоть что-нибудь, хоть маленькая какая-нибудь несчастная струнка на приход весны. Почему-то всегда его это волновало — вздрогнет ли нутро, запросит ли несбыточного?
И не сразу, далеко не сразу смог он себе ответить — что-то отозвалось, что-то слабо, почти неслышно, зазвенело в его истерзанной кровавыми преступлениями душе — захотелось теплой лунной ночи, узкой девичьей ладошки, мерцающего в темноте взгляда, захотелось и собственного страха. Но не того, когда холодит тебе висок ствол бандитского пистолета или пляшет у горла лезвие ножа, захотелось страха, который испытываешь, столкнувшись лунной ночью в зарослях сирени со взглядом таинственным и зовущим…
