— Никогда, никому, ни во сне, ни наяву ты не скажешь…
— Не скажу.
— Хорошо… Этим маленьким щупальцем, которое называется «Фокусом», заворачивает некий человек по фамилии Шанцев. Борис Эдуардович Шанцев. Бывший спортсмен, участвовал в каких-то соревнованиях, получал медали… Он и сейчас следит за собой, не пьет, в отличие от некоторых моих друзей, что заранее дает ему хорошие шансы на победу.
— Не дает, — перебил Пафнутьев.
— Почему?
— Как говорят хохлы… Если человек не пьет, то он или хворый, или падлюка. Нас с тобой это не касается. Непьющий человек ограниченнее в своих поступках.
— Не надейся на это, Паша. У Шанцева нет ограничений ни в чем. Полный беспредел.
— Беспредел — это тоже ограниченность.
— Хорошо, что ты так думаешь, хорошо, что водка не лишила тебя ясности мышления, твердости убеждений, благородного безрассудства. Значит, ты настоящий человек. Значит, я угощаю тебя хорошей водкой. Если не возражаешь, я наполню наши дружеские бокалы.
— Не возражаю. А самый главный?
— Зачем он тебе, Паша? Ты вышел на «Фокус» — вот и воюй с ним, одерживай заслуженные победы, получай награды…
— Как его зовут?
Халандовский молча разлил густую холодную водку по стопкам, не торопясь завинтил крышку на бутылке, основательно установил ее на столе, втиснув между тарелок, вздохнул и, словно решившись прыгнуть в холодную воду, произнес:
— Бевзлин. Анатолий Матвеевич Бевзлин.
— Председатель правления банка?
— Да, — кивнул Халандовский. — Это он.
— Надо же…
— Знаешь, Паша, — медленно проговорил Халандовский, — у меня такое чувство, что начиная вот с этой минуты жизнь моя пойдет иначе. Печальнее и беспросветнее. И твоя, Паша, тоже.
— Ты забыл о Бевзлине… А как пойдет его жизнь?
— Немного хлопотнее, нежели прежде… Но его хлопоты будут не слишком продолжительными. У него давно нет врагов, Паша. Его окружают одни друзья. А врагов нет.
— Куда же они подевались?
— Знаешь, они все почему-то умирали.
— Съедали, наверное, что-нибудь плохое?
— Свинцом давились. Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить — дает возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего… Шутки у него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша! — Халандовский поднял стопку, подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев, и, чокнувшись, решительно опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.
— Будем, — согласился Пафнутьев. — А он тебе не мешает жить? Не мешает радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?
— Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше — он мне очень помогает. Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его неоценима.
— В чем же она выражается?
— Жить дает.
— Да на такого человека молиться надо! — воскликнул Пафнутьев.
— Молюсь.
— Ну что ж… Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.
— Не доложишь, — тихо, но твердо проговорил Халандовский. — Вашего брата он не принимает.
— Примет.
— Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по телефону.
— Тогда придется его банк брать штурмом.
— Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.
— А танки, самолеты?
— Предусмотрено, — сказал Халандовский без улыбки. — Предусмотрено, Паша.
— Даже так, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — А иногда, говоришь, у него возникает желание пошутить?
— Возникает.
— Так вот откуда появилась рука в холодильнике…
— Не понял?
— Да это я так, с собой беседую.
— С собой можно, — кивнул Халандовский. — Это безопасней.
— А с тобой?
— И со мной можно… Но уже не так безопасно. Я ведь, Паша, живой человек. Я и дрогнуть могу.
— Врешь, — с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев. — Не можешь ты дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.
— Спасибо, Паша, — Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до Пафнутьева и поцеловал его в щеку. — Спасибо, — повторил он, опустившись в кресло и незаметно смахнув слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел, чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну искренней благодарности, что доводило до слез, причем этих своих слез он даже и не стеснялся. Значит, постарел.
Чувьюров настороженно вошел в кабинет, исподлобья осмотрелся по сторонам и остановился, сделав два шага от двери. В глазах его можно было увидеть лишь усталость и боль. И ничего больше. Ни страха, ни надежды. Руки, сцепленные наручниками, он держал за спиной, но как-то естественно, казалось, ему самому так захотелось сложить их, чтобы было удобнее стоять. Скользнув взглядом по Пафнутьеву, он отвернулся к окну, словно лишь там было что-то достойное внимания.
— Сними наручники, — сказал Пафнутьев конвоиру.
— А мне и с ними неплохо, — произнес старик.
— Сними, — повторил Пафнутьев. — И выйди погуляй, мы тут побеседуем немного.
Старик действительно оказался не то упрямым, не то капризным — несмотря на то что наручники были сняты, он продолжал держать руки за спиной. Не надо мне, дескать, вашей свободы, перебьюсь. Пафнутьев усмехнулся, и такое ему уже приходилось видеть.
