— Хорошо, — Пафнутьев потряс головой — мысли, которые приходили, были настолько бестолковы и бессвязны, что он не мог даже задать сразу нужный вопрос. — Хорошо… Зайдем с другой стороны… Если рука гражданина Спиридонова в холодильнике, где же он сам?
— Далеко, — махнул рукой Чувьюров. — Отсюда не видать.
— Не понял?
— Там уж Петр Иванович, — старик показал рукой в потолок. — Чего тут непонятного… Сами же говорили — ищем остальные части тела. Ищите. Сказано ведь… Ищущий да обрящет.
Задать следующий вопрос Пафнутьев не успел — раздался телефонный звонок.
— Да! — сказал он отрывисто.
— Паша? Шаланда звонит.
— Слушаю тебя внимательно.
— Звоню из автомата. Иначе не могу. Причины знаешь.
— Догадываюсь.
— Значит, так, Паша… Тобой заинтересовались мои клиенты в малиновых пиджаках. Будь осторожен.
— Они тебя маленько потормошили?
— Было дело.
— И ты дрогнул?
— Паша… Если звоню, значит, не очень. Понял? Все гораздо серьезнее, чем тебе кажется.
— Вас понял.
— У меня вопрос… Скажи, старик заговорил?
— И даже очень, — Пафнутьев сознательно говорил невпопад, чтобы Чувьюров не догадался, кто звонит и о чем речь, не нужно ему этого знать.
— Ну что ж, в таком случае я позвонил не зря, — сказал Шаланда. — Если старик заговорил, значит, ты многое знаешь и становишься опасным для пиджаков. Значит, тем более тебе нужно быть осторожным. Береги себя, Паша. И еще… Догадываюсь, что старик сейчас у тебя?
— Да, — кивнул Пафнутьев.
— И его береги.
— Понял. Спасибо. До скорой встречи.
Пафнутьев ожидал, что Шаланда что-нибудь скажет на прощание, но тот, помедлив, повесил трубку. Похоже, он действительно звонил из автомата. Неужели его так плотно обложили, что он не может позвонить из своего кабинета? — озадаченно подумал Пафнутьев и впервые осознал, что и он может оказаться в кольце. Как бы там ни было, пока он жив, пока жив старик, допрос надо провести не откладывая.
— Продолжим, — сказал Пафнутьев. — Руку Спиридонова вам подбросили два амбала в малиновых пиджаках. Я правильно понял?
— Не совсем… — Чувьюров некоторое время сверлил Пафнутьева своими серыми глазами из-под кустистых бровей, словно не решаясь произнести что-то важное. — Они не подкинули мне руку. Они мне ее вручили.
— Это как? — откинулся Пафнутьев на спинку стула.
— Очень просто. Позвонили в дверь, я открыл, они стоят… Вот, говорят, возле вашей двери какой-то предмет валяется, может быть, это вы потеряли. И протягивают мне этот сверток. Я вернулся в квартиру, развернул… Сами понимаете, чуть было не отрубился. Но отошел, рассмотрел повнимательнее. И, конечно, увидел якорек, чего уж там, увидел. И сразу все понял.
— А скажите, — Пафнутьев помялся. — Пальцы найденной руки были сложены в кукиш… Это что-то значит или случайно они так сложились?
— Это надо понимать так, что Петр Иванович мне с того света кукиш посылает… Добить меня этим хотели. А наутро я достал штык и начал его готовить к работе.
— К какой работе?
— Серьезной. Я сделал то, что хотел. Петр Иванович не будет на меня в обиде. Я и за него рассчитался, и за себя.
— В каком смысле за себя?
— Мне не жить, я знаю… Не вы, так они добьют. Для меня это без разницы. Добивайте. Чтоб руки у вас остались чистыми, можете меня даже выпустить… Тогда добьют они. — Чувьюров произнес все это без обиды, без гнева, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. — У них это хорошо отлажено.
— Круто… — Пафнутьев помолчал. Наконец он начал понимать то, что произошло, и, записывая слова старика в протокол, уже знал вопрос, который надо задать, чтобы вся картина происшедшего выстроилась без просветов и неясных пятен. — А что случилось с Петром Ивановичем?
— Вы что, в самом деле не знаете?
— Понятия не имею.
— Убили Петра Ивановича.
— За что?
— Подзадержался он на этом свете, подзатянул с уходом. Вот его и поторопили.
— А вам кукиш от него?
— Да… Намекнули, что и мне пора в дорогу. А я не внял. Не пожелал их намеки понять.
— А штык откуда?
— С войны еще остался, — голос Чувьюрова неожиданно потеплел. — Он был в хорошем состоянии, я его берег. Все-таки память… А тут еще и для дела сгодился. — Старик улыбнулся, и не было в его улыбке ни сожаления, ни раскаяния. Так может улыбаться человек, который, сделав большую тяжелую работу, усталый и спокойный, присел отдохнуть.
— А теперь, дорогой Сергей Степанович, расскажите толком, что произошло, что за всем этим стоит?
— А скажите и вы, мил человек, откровенно… Мне что, расстрел светит?
— Нет, — твердо сказал Пафнутьев.
— Почему? Ведь я сознательно и злоумышленно отправил на тот свет двух молодых здоровых членов общества! — В глазах у старика засверкали озорные искорки.
— А потому, мил человек, — ответил Пафнутьев, — что следствие веду я, я же буду писать и обвинительное заключение. И пока не вижу необходимости предлагать высшую меру наказания.
— Прокурор вас поправит.
— А поправит — будет другой разговор.
