— Внимательно тебя слушаю, — улыбнулся Пафнутьев.
— В уголовном деле, в устных разговорах, в пьяном трепе и интимном шепоте ты должен исключить всякое упоминание о Вале, о том, что ты ее знаешь, разговаривал с ней.
— Валя, вам что-то угрожает? — спросил Пафнутьев.
— Как и всем нам, — ответила девушка.
— Откуда опасность?
— У вас есть ко мне вопросы? — не отвечая, проговорила красавица. — Давайте приступим.
— Давайте. — И Пафнутьев, соглашаясь с молчаливым предложением Овсова, взял стакан с виски, чокнулся с хирургом и выпил. С некоторым недоумением заглянул в пустой стакан, отставил его и взял протянутую Овсовым шоколадку. — Простите, — сказал он Вале. — Я немного отвлекся. Итак, вопросы. Овсов рассказывал вам о девочке, которую я только что упомянул?
— Да, рассказывал.
— Как вы объясняете то, что ее до сих пор никто не хватился, никто не ищет?
— Списанная девочка, — Валя затянулась и выпустила к потолку струю дыма.
— В каком смысле? — Пафнутьев отшатнулся, услышав такое простое, спокойно произнесенное объяснение.
— В самом прямом смысле слова, Павел Николаевич. В списанные попадают дети, от которых отказались мамаши. Причины самые разные… Некоторые отказываются по малолетству, если бабе двенадцать, тринадцать, даже пятнадцать лет — какая из нее мамаша? Отказываются. И возвращаются в свои подвалы, на свои чердаки, где их уже заждались юные отцы. Некоторые отказываются от своих детей по причине полной испитости. Бомжихи часто не хотят забирать детей, беженки всех стран и народов… Ей самой деваться некуда, а уж с ребенком и подавно. Одна она и под мостом переночует… Ну и так далее. — Валя опять затянулась, потом погасила сигарету о блюдце, в котором Овсов подал конфетки к столу, подняла на Пафнутьева глаза. — Что-нибудь неясно?
— Мне неясно одно… Что вы, Валя, имеете в виду, когда говорите «и так далее»?
Валя некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. А потом перевела взгляд на Овсова — как, дескать, быть.
— Говори, Валя, — сказал Овсов. — Раз уж начала.
— Хорошо… — Девушка тронула пальцем свою сигаретку в блюдце, передернула плечами, как бы говоря, что, мол, она готова продолжить, но за последствия не отвечает. — Слова «и так далее» означают следующее… Детишки остаются не только от бомжих и пятиклассниц. Остаются и от тех, кто не в состоянии их прокормить или считает, что не в состоянии прокормить ребенка и одновременно обеспечить себе ту жизнь, к которой призывают ваши телевизионные рекламщики, дикторы, дикторши, подохнуть бы им всем! — в сердцах закончила Валя.
— Почему? — наивно удивился Пафнутьев.
— А потому, что они показывают жизнь, которой никто, нигде в мире не живет. И убеждают этих дурех в том, что только такая жизнь и может называться жизнью. И наши писухи покорябанные стремятся к ней, несутся куда-то, ищут вокруг причины, которые мешают им жить такой вот раскрашенной телевизионной жизнью. И конечно, такие причины находят. Чаще всего получается, что именно младенец стоит на пути к такой жизни. Значит, надо от младенца избавиться. Одни его душат, другие топят, выбрасывают еще живых, некоторые, кто половчее, продают…
— И находятся покупатели?
— Сколько угодно. Покупателей столько, что на всех и младенцев не хватает. Чтобы всех обеспечить, приходится списывать младенцев.
— Это как?
— Наутро после родов матери говорят, что ребеночек, дескать, помер. Она поплачет-поплачет и смирится. А ребеночек жив и здоров, еще покрепче прочих будет. В некоторых городах прошли судебные процессы над торговцами детьми… У нас еще нет. Дело за вами, Павел Николаевич, — улыбнулась Валя и, щелкнув зажигалкой, закурила следующую сигаретку.
— За мной не заржавеет, — заверил Пафнутьев.
— Сомневаюсь.
— Не сомневайся, деточка моя! — сказал Пафнутьев неожиданно жестко, неожиданно холодно, даже Овсов удивленно вскинул брови. Такого тона от Пафнутьева он не слышал. — Скажите мне лучше вот что… Чтобы признать ребенка умершим, нужны ведь и заключения, и экспертизы, и подписи… То есть в этом участвуют многие люди, я правильно понимаю?
— Почти. Многим в этом деле делать нечего. Достаточно главного врача. А уж он поставит в нужные места своих людей. Доказательств, следов, как выражаются в ваших кругах, не остается. Мертвые младенцы уничтожаются.
— Фамилия главного врача?
— Я не назову ни одну фамилию.
— Почему?
— Жить хочется.
— Кто-то мне постоянно говорил примерно эти же слова.
— Наверное, не только мне хочется жить, — улыбнулась Валя.
— А покупатели? Кто покупатели?
— Спонсором нашего роддома является некий… Простите, вы знаете, кто спонсор нашего роддома. Если вы обратитесь к нему, то это будет… По адресу.
— Чем-то, кроме пеленок и пипеток, он вас снабжает? — спросил Пафнутьев все еще раздраженным голосом.
— Да. Кадрами.
— Ага, — Пафнутьев склонил голову, осмысливая услышанное. — Так. Если я правильно понимаю… Главврач — его человек?
— Разумеется.
