— И побыстрее, — добавил Шаланда. — Видимо, у них в машине что-то взорвалось… Нехорошо возить взрывчатку в машинах.
Это не было просто бормотание потрясенного Шаланды. Это была уже грамотная, профессиональная, убедительная версия, которую никто никогда не сможет опровергнуть.
Не прошло и пятнадцати секунд, как джип, объехав пылающие остатки «Мерседеса», мчался, вспарывая ночь и гудя выбитыми окнами.
Андрей в зеркало заднего обзора еще некоторое время видел костер из «Мерседеса» — пламя пожирало лучшую в мире обшивку, самые надежные в мире шины, удобные, анатомически вычисленные кресла, человеческие тела, которым не помогли все эти совершенства…
— А мне казалось, Шаланда, — проговорил медленно Пафнутьев, — что тебя с этим хмырем что-то связывает…
— Петля на горле связывала.
— А теперь?
— Теперь? — шало спросил Шаланда. — Теперь? — переспросил он. — Я вечерами снова с друзьями, некуда спешить мне больше… — вдруг запел он голосом тонким, но сильным. — Счастлив я, меня пьянит свобода!
— Пьянит? — переспросил Пафнутьев. — Это хорошо. Я вот подумал сейчас… — Пафнутьев замолчал, пережидая, пока мимо пронесется громыхающий самосвал.
— Ну? — настороженно спросил Шаланда. — Что ты там опять подумал?
— Как же мы с тобой сегодня напьемся! Я даже знаю где…
— В моей кладовочке ты ничего не найдешь!
— Какая кладовочка… Мы поедем в такое место, где стол уже накрыт, хозяин хлопочет, расставляя рюмки и время от времени заглядывая в холодильник — достаточно ли остыла водка.
— Так ты что, все это знал заранее?! — возмутился Шаланда и тут же обиделся, потому что в словах Пафнутьева уловил намек — он-то, Шаланда, ничего не знал.
— Да нет, все проще… Мы поедем к человеку, у которого всегда в холодильнике холодная водка и домашняя колбаса, — Пафнутьев вздохнул. — Как же я напьюсь сегодня, Шаланда, как же я сегодня напьюсь…
— Только без нас, — сказал один оперативник. — Завтра служба.
— Мы с Надей тоже сойдем раньше, — добавил Андрей. — Она по одному человечку соскучилась.
— Заметано! — охотно согласился Пафнутьев. — Подбросим вас к центру…
В воскресенье вечером дома, в своей квартире, Пафнутьев пребывал в таком состоянии и в таком виде, в каком мало кто его видел и знал. Он был расслаблен, замедлен, босой, в штанах на резинке и в некоем подобии куртки, которую Вика соорудила ему из остатков своего махрового халата — когда-то в молодости, года два назад, она увлекалась вещами не по росту, явно великоватыми для нее вещами.
Утонув в глубоком продавленном кресле, вооружившись пультом управления, Пафнутьев носился с программы на программу, из столицы в столицу, не в силах остановиться ни на одной. Лукавые московские ведущие прикладывали бешеные усилия, чтобы убедить его в том, что нет в мире ничего страшнее союза с Белоруссией. Заросший по самые очки Сванидзе что-то толковал о тирании, диктатуре и бесправии широких народных масс. Выбритый, лоснящийся, спотыкающийся на каждом слове Киселев солидно, даже с некоторой монументальностью в голосе материл президента Белоруссии за то, что тот не прислушивается к его, Киселева, советам. Ерзая на стуле и подмигивая Пафнутьеву хитренькими глазками, Миткова ссылалась на зарубежные авторитеты по правам человека. Сорокина, настолько опечаленная, что казалось, будто стоит она у гроба близкого человека, сообщала о том, что кого-то в Минске арестовали на сутки, а кого-то даже на трое суток. Гроба в кадре не было видно, но в том, что гроб в наличии имелся, не оставалось никаких сомнений — достаточно было посмотреть на убитое горем лицо бывшей красавицы…
— Это сколько ж денег, сколько ж денег брошено, — подавленно пробормотал Пафнутьев. — Задействовать все программы, чтобы доказать очевидную чушь…
— Значит, есть такие деньги, — легкомысленно откликнулась Вика.
— В нашей стране таких денег нет, — твердо произнес Пафнутьев.
— Откуда же они?
— Это очень простой вопрос… Уши той страны торчат из причесок каждого ведущего.
— По-моему, это их собственные уши, — откликнулась Вика, проносясь в очередной раз за спиной Пафнутьева — она готовила ужин. Молодая картошка, молодые помидоры, молодая жена… Неплохо все складывалось в личной жизни Павла Николаевича Пафнутьева. Неплохо, если оставались силы и желание вступать в перебранку с неуязвимыми для него телевиками.
— Американцы очень недовольны, просто в гнев впадают от того, что в Белоруссии, как им кажется, плохо соблюдают права человека. Ихний шеф Билл-шмил даже пригрозил, что миллион долларов, который он обещал Белоруссии, обещать перестанет. Вот тебе и уши.
В этот момент раздался телефонный звонок.
Пафнутьев посмотрел на часы. Нет, в это время ему никто не должен был звонить. Но в то же время все знали, что позвонить можно, что позвонить иногда даже нужно.
Вика подняла трубку и, не слушая, кто звонит, кому и по какому поводу, поднесла ее вместе с телефоном к креслу — разбирайся, дескать, сам.
