Пафнутьев поставил локти на стол, подпер щеки и уставился в окно. Там на уровне третьего этажа раскачивались верхушки деревьев. Видимо, поднялся ветер. Несколько дней в городе стояла невыносимая жара, и только к вечеру можно было пройтись по улице, подышать, стряхнуть с себя изнуряющий зной. Теперь, похоже, собиралась гроза. Пока Пафнутьев разговаривал с Сысцовым, несколько раз громыхнуло где-то на окраине, потом уже ближе, в комнате потемнело, и вот он увидел, как раскачиваются на ветру верхушки кленов.
— Дождь собирается, — проговорил Пафнутьев.
— Дай бог. — Сысцов с надеждой обернулся к окну. — Уже нет никаких сил.
— Помнится, на даче у вас было прохладно… Сосны, зелень…
— Какая дача, Павел Николаевич! У меня объявлена боеготовность номер один! Все службы подняты на ноги, никаких отпусков, отгулов!
— Как вы все это понимаете?
— А что тут понимать? Появилась новая банда. Начался передел имущества. Будут еще трупы, Павел Николаевич. Ждите трупов. Какие-то уж больно нетерпеливые ребята… Ждите трупов, — повторил Сысцов.
— А чего их ждать… — Пафнутьев пожал плечами. — Сами приходят. И вот еще что, Иван Иванович… Разговор у нас без протокола, дружеский, поэтому мы можем друг другу сказать немного больше, чем это принято в служебной обстановке… Этот расстрелянный джип, о котором я говорил…
— Хорошо. Так и быть. Скажу… Это Кости Левтова джип. Я уточнил. Его ребята погибли. Остальные легли на дно. Затаились.
— Много их, остальных?
— Погибла половина. Примерно. Но эта половина — боевики.
— Так. — Пафнутьев встал, подошел к окну и некоторое время смотрел, как крупные редкие капли били по пыльному стеклу. Капли становились все гуще, напористее, и вот уже хороший сильный дождь хлынул на город. В комнате дохнуло прохладой, свежестью, потянуло сквозняком, и Пафнутьев, закрыв форточку, вернулся в свое кресло. — Как я понимаю, Иван Иванович, вы пришли тайком…
— Ну! Так уж и тайком! — Сысцову, видимо, не понравилось само слово, он уловил в нем что-то для себя унизительное.
— Кто-нибудь знает, что вы здесь?
— Нет.
— Значит, тайком, — решительно сказал Пафнутьев. — И вы не хотите оставить никакого заявления?
— Мне нельзя этого делать. Вы, Павел Николаевич, сами это знаете.
— И в прокуратуру не придете?
— Не приду.
— И не хотите, чтобы о нашей встрече кто-нибудь знал?
— Да, это нежелательно. Жить хочется, Павел Николаевич. Могу сказать больше… Вы единственный человек, которому я все это рассказал. И больше никому. Рассказал независимо от ныне занимаемых должностей, прежних взаимоотношений.
— Почему?
— Оборотней боюсь.
— Вы уверены, что я не оборотень? — усмехнулся Пафнутьев.
— Да. Изредка я поглядываю на вас со стороны, интересуюсь, любопытствую… Не поверите — восхищаюсь… Иногда вы беретесь за очень чреватые дела. Я даже болею за вас, Павел Николаевич. Нет, вы не оборотень. Ко мне стекаются кое-какие сведения о жизни в правовых органах… Вы должны опасаться оборотней. Они есть в вашей среде, и их не так уж мало.
— Знаю.
— Поэтому мне бы хотелось просить вас о том…
— Чтобы я держал язык за зубами?
— Да, — улыбнулся Сысцов.
— Заметано. Еще по глоточку? — Пафнутьев открыл «Долгорукого» и вопросительно посмотрел на Сысцова. Тот не возражал, и Пафнутьев разлил остатки водки по пузатеньким рюмкам. — За победу! — Он поднял рюмку.
— Кого, над чем, над кем?
— Потом разберемся, за чью победу мы пили, Иван Иванович! — Пафнутьев выпил, прислушался к себе. Убедившись, что водка пошла по назначению, удовлетворенно кивнул и ловко подцепил вилкой полупрозрачный ломоть осетрины. — Значит, говорите, маленький, чернявенький? Шустренький и с пакетиком? — весело спросил Пафнутьев. И видя, что Сысцов не понял вопроса, добавил: — Ну, тот, который глаз в вашу контору принес.
— А, — протянул Сысцов. — Во всяком случае, так его обрисовала моя секретарша.
— Я могу с ней поговорить?
— Не хотелось бы, Павел Николаевич, не хотелось бы. — Сысцов, полуобернувшись к окну, некоторое время с явным удовольствием смотрел на потоки дождя по стеклу. — Уж больно нервная какая-то банда на меня наехала. Тот же самый Левтов… Он мог договариваться с людьми. И по-хорошему, и по-плохому… Ведь крутой бандюга был… А обернулось вон как! Поэтому прошу — не надо трогать мою секретаршу, она девушка впечатлительная… Если будут вопросы, передайте мне, я сам у нее уточню все, что вас заинтересует. То, что она запомнила, я передал — кудрявенький, чернявенький, одет во все темное…
— Одну минутку, Иван Иванович! Вы сделали важное уточнение… Он действительно кудрявенький? Или патлатенький? Или просто чернявенький? Он смуглый или загорелый? Вы меня понимаете?
— Наш он, Павел Николаевич, наш. Не с Кавказа.
— Ну что ж, пусть так.
— Секретарша у меня девочка не просто впечатлительная, а еще и наблюдательная. Другие в секретаршах не задерживаются.
— Значит, Левтов из крутых?
— Да, — помолчав, сказал Сысцов.
— Ручонки у него того…
— Замараны ручонки, Павел Николаевич.
— Авторитет?
— Да.
— Хорошо, наведу о нем справки… Хотя не знаю, зачем это, человека-то нет.
— Что вы думаете обо всем этом, Павел Николаевич?
