— Я помещу парня в госпиталь под чужим именем. Если даже и выкарабкается, то пролежит долго. Тебе при нем сидеть нечего, только и себя, и его под монастырь подведешь.
Колька молча кивнул, соглашаясь.
— Куда сейчас? — продолжил сыщик. — Переночевать можешь у меня, как в тот раз. Но задерживаться не стоит.
— Я и не собираюсь тут задерживаться. Пересяду — и обратно к финляндцам.
— Ваши где сейчас?
— В Оллиле.
— Возле самой границы, — констатировал Лыков. — Не просто так вы там поселились…
— Конечно. Там наших много.
— Ваших — это кого?
— Революционеров, — пояснил атаман. — Они нас обхаживают, хотят к себе переманить. Опять выбираем. Я тут недавно каких-то большевиков послал в одно место. Не знаешь, что за черти? Завтра с максималистами встречаюсь. У них программа повеселее будет. Может, и сговоримся.
На разъезде за Черной речкой Куницын пересел на ветку, ведущую в Озерки. Там в знакомой Шуваловке он купит билет до Оллилы и скоро окажется в безопасности. А коллежскому советнику с раненым на руках предстояло заметать следы…
На площадке перед конечной станцией — вокзала у Приморской железной дороги не было, — сыщик нанял телегу. Вдвоем с возницей они перенесли в нее баталера и двинулись на Караванную.
Доктор Кегелес, бойкий развязный еврей, подмигнул сыщику:
— Да-да, я вас давно жду. От баронессы, от баронессы. Что там, пулевое?
— Навылет.
— Хорошо, хорошо. Перевязка свежая, сделана профессионально. Вы из госпиталя, что ли?
— Нет, доктор. Перевязывал я сам три часа назад.
— Вы сами? — заинтересовался Кегелес. — Имеете опыт, опыт?
— Имею. Может, осмотрите наконец раненого?
— Да-да.
Хирург прекратил болтать и занялся Кизяковым. Он действительно оказался знающим специалистом. Заключение сделал такое:
— Повезло вашему подопечному. Рана чистая, осложнений я не предвижу. Он потерял много крови, нужны покой и уход. А остальное сделает время. Есть куда отвезти юношу?
— Если поможете, буду признателен.
— Он… на нелегальном положении?
— Да. Документы имеются, но лучше бы подальше от полиции.
— Я все понял, я все понял.
Кегелес позвонил по телефону и быстро договорился, чтобы Зота приняли в Калинкинскую больницу. А когда стали прощаться, отказался от какого-либо вознаграждения. Сказал:
— Надо что-то менять в державе. Молодой человек этим и занимается. Вот, пулю получил. Как же я с него деньги возьму?
Алексей Николаевич повез Зота в больницу. Он понимал, что уже запутался, на чьей стороне правда… И как вышло, что старый полицейский чиновник, верный слуга царя, спасает от заслуженного наказания мятежника? Не податься ли на старости лет в революционеры? Колька-кун предлагал пост министра внутренних дел!
После свежей перевязки баталер пришел в себя и теперь улыбался. Понимал, что спасен, и радовался этому.
— Алексей Николаевич! Я вот что подумал. Когда народ свергнет иго царизма, я фамилию сменю.
— Зачем?
— Ну вы же знаете, что такое кизяк. Или не знаете?
— Высушенный навоз.
— Вот! Стало быть, моя фамилия произведена от навоза! Хочется что-нибудь более приличное…
Тут карета подскочила на булыжнике, Зот охнул и опять потерял сознание.
Лыков успел вовремя. К часу дня 27 октября в Кронштадте высадились лейб-гвардии Преображенский и Павловский полки, драгуны и части Двадцать четвертой пехотной дивизии. Сразу же начались уличные бои. К вечеру матросы сдали три пулемета и попрятались в казармы. Войска приступили к арестам зачинщиков.
Через день коллежский советник прочитал в сводке: в Кронштадте сожжено 20 домов, разграблено более 200 квартир, разбито 8 казенных винных лавок, 106 прочих лавок и магазинов, убито 17 и ранено 82 человека. Погуляли ребята…[65]
Восставшие хозяйничали в Кронштадте лишь один неполный день. Власти отреагировали жестко: ввели на острове военное положение. Заодно тем же распоряжением его установили во всех десяти губерниях Привислинского края. Это давало право судить и кронштадтских, и польских бунтовщиков военно-полевым судом.
В Кронштадте без сопротивления было арестовано три тысячи матросов и полторы тысячи солдат. Многим из них по новым правилам грозила смертная казнь.
Однако на следующий день на заводах Петербурга началась забастовка солидарности с восставшими. К 3 ноября бастовал уже весь город, к рабочим присоединились работники железнодорожного узла. В воздухе опять запахло тем кошмаром, который столица переживала накануне манифеста. И Витте пошел на уступки. 5 ноября власти объявили, что военное положение в Польше введено как временная мера. А арестованных в Кронштадте будет судить обычный военный суд, не полевой. Тут еще дирекция на бастовавших заводах пригрозила, что закроет их. Рабочие испугались массовых увольнений, и стачка сама собой прекратилась.
