Он не рассмеялся, даже не улыбнулся. Не говоря ни слова, он протянул к ней руки, и она опустила голову ему на грудь, а он обнял ее и прижал к себе.
Они лежали так, молча, вслушиваясь в дыхание друг друга, погружаясь в это новое, исполненное смыслом молчание. А потом он дал ей обещание:
– Именно это я и стану делать, Джейн. Я стану любить вас как могу. Пущу в ход все, и хорошее, и дурное, и давно заржавевшее, и никогда не использовавшееся. Я буду любить вас. Буду заботиться о вас и о вашем мальчике, пока вам это будет нужно. И все. Согласны?
Она сжала веки, усмиряя чувства, что готовы были пролиться из глаз, вырваться изо рта. Несколько долгих минут она сдерживала натиск того, что кипело внутри, но он больше ничего не сказал. Он словно не ждал ответа.
– Вы не взаправдашний, – прошептала она, повторяя слова, которые произнесла столько лет назад. – Не настоящий. – И все же она уткнулась лицом ему в грудь, ощущая тепло, и покой, и негу, и погрузилась в фантазии о нем. И они ее усыпили.
Огастес проснулся первым. В его отдохнувшем мозгу сразу закрутилось хайку про Вана и Сандэнса, которое он пытался сочинить накануне.
Он сел и огляделся. Рассветное солнце отражалось в хрустальных подвесках люстры, рассыпая по стенам цветные блики.
Мама и Ноубл еще спали. Мама уткнулась лбом Ноублу в спину, между лопаток, словно баран, бодающий скалу, как будто хотела спихнуть его с кровати. Странно было видеть их вот так, но в то же время совсем не странно, и он немного поглядел на них, думая, как здорово было бы улечься между ними, но тут у него заурчало в животе, и он забыл обо всем, кроме того, что ему чудовищно хотелось поскорее поесть, а перед этим поскорее пописать.
Эмма Харви оказалась приятной дамой, куда приятнее, чем ее брат. Муж у нее умер, а дети давно выросли. Она встретила Огастеса тарелкой, полной горячих пирожков, и приятной беседой. За едой он сочинил для нее хайку:
Она рассмеялась и поставила на стол еще одну тарелку с пирожками, и вскоре к ним присоединился Ноубл, в рубашке с закатанными рукавами, с влажными, зачесанными со лба волосами, пахнувший мылом и свежестью.
– Мама встала?
– Не-а. Ей снова нехорошо. Может, она устала. Думаю, ей сегодня стоит отдохнуть. – Ноубл и сам казался слегка усталым, а его ярко-голубые глаза сияли еще ярче оттого, что под ними пролегли темные тени.
Миссис Харви поглядела на Ноубла с таким видом, словно хотела что-то сказать, но потом лишь качнула головой.
– Я подумал, Гас, что ты мог бы сегодня поехать со мной. Мне надо кое-где побывать, и я буду рад компании.
Огастесу ничего не хотелось сильнее, чем отправиться с Ноублом, но из верности матери он нахмурил лоб и потер свою бордовую щеку. С тех пор как они покинули Францию, мама почти все время была больна. Он к такому не привык, и от беспокойства у него в животе скручивался тугой узел, а пирожки словно теряли вкус.
– Не беспокойся, Огастес. Я за ней пригляжу, – пообещала миссис Харви. – Пусть она проведет день одна, ей это пойдет на пользу, обещаю. Мамы порой устают. Вана и Гарри целый день не будет. Они обещали мне не попадать в истории, пока живут здесь.
– Ноубл обещал то же самое, правда, Ноубл? – отвечал Огастес. – Он даже не украл с корабля портрет мамы, хотя ему очень хотелось. Но капитан подарил ему портрет в качестве свадебного подарка.
– Неужели? – И миссис Харви с подозрением взглянула на Ноубла.
Огастес пожалел, что проговорился. Он совсем позабыл, кому и что именно было известно в этом мире бандитов и диких банд, и отчего-то решил, что сестра Сандэнса знает обо всем. Похоже, он ошибся.
Ноубл быстро поел, взял шляпу и небольшой чемоданчик вроде тех, что носят банкиры, и они отправились в путь, попрощавшись с мамой через дверь ванной. Мама, как и всегда, велела Огастесу быть вежливым и заставила пообещать, что он не потеряет Ноубла и будет во всем его слушаться. Голос ее звучал странно, как будто ее снова тошнило, но Огастесу хотелось поскорее поехать в Нью-Йорк, и он попросту решил, что быть дамой вообще довольно непросто.
– Помнишь, я обещал взять тебя на Уолл-стрит? – спросил Ноубл. – Нам надо зайти к одному господину по поводу денег. Но спешить нам некуда. Если захочешь что-то посмотреть или куда-то заглянуть, просто скажи.
Они сели на паром из Хобокена[22] – Огастесу понравилось, как звучит это название, Хобокен, – до Баркли-стрит, всю дорогу простояли у поручней в толпе пассажиров, а потом вскочили в трамвай до Уолл-стрит. Там они зашли в ювелирную лавку, чтобы купить маме кольцо.
– Нужно выбрать ей что-нибудь, но я не знаю ни размера, ни что ей нравится. Надеюсь, Гас, ты мне поможешь.
Огастес осторожно прошелся по магазину, рассматривая выставленные в витринах под стеклом украшения и стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд ювелира, на шее у которого висела тяжелая лупа.
