– Отчего глаза у вас голубые даже в темноте? – прошептала она.
– Какого же им быть цвета?
– Серого, белого или черного. Как все вокруг.
– Мама всегда много говорила про мои глаза. Наверное, они напоминали ей о ее семье. О той, что была у нее, прежде чем она завела всех нас.
– Что с ней случилось?
– Она умерла в пятом году. Умерла во сне. Говорят, у нее сердце не выдержало.
– Вам ее не хватает?
– Каждый миг. Это словно незаживающая рана.
Она тяжело вздохнула:
– Как мило.
– Ну конечно. Обожаю незаживающие раны, – заметил он.
Она повернулась к нему:
– Я не об этом. Я никогда в жизни никого не любила так сильно, чтобы тосковать, когда этого человека не станет. Как мило, что вы так сильно ее любили.
– Забавная вы девчонка, Джейн Бут.
– Я не девчонка. И уж точно не забавная. Я брюзга. Такая же, как Сандэнс. Я полностью понимаю его. Я поняла его целиком в тот самый миг, когда он раскрыл рот. Жаль, но мы с ним не уживемся. Мы слишком похожи. Думаю, и с Ваном я тоже не уживусь. Он привык прокладывать себе дорогу своим обаянием, а я терпеть не могу притворство. Я слишком долго жила в мире тщательно просчитанных жестов и полного отсутствия сути. И поэтому вы мне так нравитесь.
– Я вам нравлюсь? – В его голосе звучало неподдельное удовольствие.
Ей нравилось его лицо. Его руки, его запах. Нравилось, как он двигался, целенаправленно, но размеренно, словно у него было достаточно времени, но и терять это время он не хотел. Его темные волосы подернула седина, борода тоже чуть серебрилась, правда еще меньше, чем волосы, и это ей тоже нравилось.
Она привыкла к тому, что ею восхищались, но очень мало кем восхищалась сама. Ее восхищали голоса. И талант. Порой ее восхищали красивое платье или меткая фраза, но она слишком мало ценила представителей противоположного пола и еще меньше – представительниц своего.
Ее печальный опыт подсказывал, что почти все мужчины и женщины, в особенности те, кто казался чем-то одним, на поверку оказывались совершенно не тем, чем хотели быть или притворялись.
Но Бутч Кэссиди с самого первого дня был иным. Все его грехи были разложены перед ней, как на подносе, чтобы она их как следует изучила. Но она не испугалась, а, наоборот, была заинтригована. Она словно выдохнула, внутри у нее словно что-то улеглось, успокоилось. Его присутствие ей не мешало, и она не жаждала поскорее остаться в одиночестве.
С ним ей было легко и весело, а его терпение и доброе расположение духа, казалось, никогда не иссякнут. Огастес жадно прислушивался к каждому его слову, но болтал куда больше, чем слушал, а Бутч – Ноубл – принимал его без возражений. Он не отводил в сторону взгляд, не ерзал от нетерпения, не повышал голос, не переминался с ноги на ногу, не зная, чем себя занять. Он слушал и улыбался. Кивал и отдавал себя целиком. И они оба, и Джейн, и Огастес, совершенно потеряли голову.
Она никогда еще не теряла голову. А теперь подмечала, что то и дело поглядывает в его сторону, как будто перед ней какой-то странный предмет, привлекательный, но пугающий. Она оценивала его опасность, искала черты, которые бы
Но она не сказала ему всего этого.
– Да. Вы мне нравитесь, – сказала она просто. – И вам это известно. Меня восхищает ваша честность. Больше всех прочих ваших черт. Но она же меня до ужаса пугает.
– Почему?
– Потому что из-за нее вас поймают, а вы мне нужны, Ноубл Солт, Бутч Кэссиди, Роберт Лерой Паркер. Вы нужны мне. Не знаю, что бы я без вас делала. С того самого мгновения, как мы с вами встретились, вы были незаменимы. А ведь гастроли еще даже не начались.
При мысли о гастролях оба задумчиво замолчали.
– Хьюго сделает все, что ему прикажет Уэртог. Вы это понимаете? – прошептал Ноубл.
– Да. Понимаю. – Встреча в гостинице предельно ясно показала ей это.
Мистер Хьюго сказал, что у него «все под контролем», все детали улажены и обговорены. Джейн достаточно лишь придерживаться расписания гастролей и петь, а он, Хьюго, возьмет на себя все остальное, начиная с ее первого выступления в Карнеги-холле, назначенного на послезавтра.
– Нам нужно найти другой способ финансировать ваши гастроли, чтобы Уэртог не смог ничего сделать, – задумчиво проговорил Ноубл. – Надеюсь, я смогу кое-что предпринять. Завтра я буду знать больше.
От мыслей об этом ее охватила бы паника такой силы, что у нее наверняка отнялись бы ноги. Поэтому она решила, что попросту не станет об этом думать.
– Я не хочу говорить о гастролях. И о лорде Эшли. Не теперь. Мы доверимся мистеру Хьюго и будем придерживаться расписания.
Ноубл вздохнул, но не стал настаивать. Ему это прекрасно удавалось. Он умел обрисовать ситуацию, а потом легко ее отпускал. И все же ей нужно было отвлечься от мыслей о гастролях, иначе она точно не уснет.
– Расскажите про Этель.
Она поняла, что он изумился, прежде чем переспросил:
– Про Этель? Но почему?
– Потому что… Мистер Сандэнс сравнил меня с ней. И намекнул, что у вас с ней… была какая-то связь. Ему это явно не нравилось.
