Она вздернула подбородок, сверкнула глазами:
– Могу и буду.
– Но… у вас ведь кровотечение?
– У женщин испокон веков бывают кровотечения, Ноубл Солт. Прежде это меня не останавливало. Доктор Ласо сказал, что худшее позади. Я не хочу об этом говорить. Я в порядке. А теперь прошу, уходите.
Он поднялся, скинул подтяжки, расстегнул рубашку и ушел в ванную. Там он разделся до пояса и принялся мыться, пытаясь сбить жар, от которого у него зудела кожа, и унять гнев, что кипел у него внутри. Он подстриг бороду, вычистил зубы, вымылся с мылом от макушки до пояса, надел чистую нательную рубашку и лишь после этого вернулся в спальню. Джейн не сдвинулась с места, но, вновь усевшись с ней рядом, он уже не испытывал прежней робости.
Он сгреб ее в объятия и притянул к себе вместе с одеялом.
– Ч-что вы делаете? – вскрикнула она, толкая его в грудь и выгибая спину.
Но он лишь крепче обнял ее, подбородком прижимая ее голову к своему плечу:
– Я делаю то, что велела Эмма. Мне кажется, она дала хороший совет. Я обниму вас, как прошлой ночью, и заставлю все рассказать, потому что… Я не могу выполнять свою работу… В чем бы она ни заключалась, черт ее раздери… Не зная, что с вами происходит. Не понимая, от кого или куда вы бежите.
– Вы злитесь.
– Нет, не злюсь. Нет у меня на это права. И повода нет. Но если мне нужно разозлиться, чтобы добиться ответа, тогда, голубка, я и правда разозлюсь.
Она перестала отбиваться, но, когда вновь заговорила, голос ее прозвучал как лед:
– Злость мне хорошо знакома. Вы меня не испугаете.
Он поник, почувствовав, что она его подловила, и принялся подбирать слова. Она не двигалась, говорила с ним с привычным высокомерием, но ее выдавало сердце, яростно колотившееся у него под рукой.
– Прошлой ночью я сказал, что я вас люблю. И это правда, – прошептал он ей в волосы.
Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь, но она сглотнула и ответила ему еще более ледяным тоном:
– Прошлой ночью вы не знали, что я беременна от другого.
Он еще крепче сжал ее, но она не сдавалась:
– Когда я вас наняла, то уже знала, что беременна.
– Ясно, – отвечал он.
– Я позволила вам жениться на мне. – Теперь в ее словах слышалось отвращение, но он не знал, к кому именно – к нему или к самой себе.
– Мы поженились, чтобы вас не выслали обратно во Францию. Мы оба это понимали. Вы не обязаны ничего мне объяснять, Джейн Бут. И все же я хотел бы услышать объяснения. Я хочу знать о ваших бедах. Тогда я попробую все исправить.
Она задрожала сильнее, а когда снова заговорила, то и голос у нее тоже дрожал.
– Он не оставит меня в покое, – сказала она, но он не понял, о ком она говорит.
– Кто, голубка?
– Лорд Эшли. Он никогда не проявлял к Огастесу ни капельки интереса. Когда он впервые его увидел, то пришел в ужас. А я благодарила Бога, что Он дал моему сыну внешность, которую способна принять только мать.
Она начала задыхаться, но не расплакалась, а застонала, тихо, гортанно, словно стараясь его отпугнуть.
Бутч никогда не держал зла на других. Не был способен долго сердиться и обижаться. Он просто жил дальше. Шел новой дорогой, заводил новых друзей, но теперь в нем кипел гнев за нее. Джейн Туссейнт выдернули из забытья и продали в рабство. Чем больше он узнавал, тем сильнее убеждался в том, что его догадка верна. Ее красотой, ее талантом – и ею самой – пользовались вопреки ее воле.
Она снова застонала, и в ее глухом стоне ему слышались отрицание и неверие.
– Он соврал. Все, что он вам сказал… ложь. Я не была его любовницей. Никогда.
– Он просто брал.
– Да. Он просто брал.
Произнеся эти слова, она обмякла, словно он, поверив ей, разом выпустил из нее весь воздух. А потом прижалась лицом к его шее, вцепилась в его рубашку, в волосы, в кожу у него на груди, но он не стал сопротивляться и лишь слушал, как она сдавленно говорила ему прямо в горло:
– После первого раза я решила, что это не повторится. Мне было семнадцать. Он сказал, что мы не подходим друг другу. Я как будто бы его разочаровала.
От ярости у него защекотало в носу, а челюсти свела боль.
– Но через несколько месяцев он вернулся, и мои… желания никто не принял в расчет. Я рассказала Оливеру, что он сделал, но Оливер не захотел мне поверить… И не поверил. Он позволял это. Раз за разом. Сопротивляться не имело смысла. Мне некуда было идти. А ему больше всего нравилась моя боль. Когда я забеременела Огастесом, то пришла в ужас, но какая-то часть меня была счастлива. Потому что у меня появилось доказательство. Я думала, что теперь Оливер мне поверит.
– Сколько это длилось?
– Когда родился Огастес, мне было девятнадцать.
