Она почувствовала, как его лицо у нее под ладонями расплылось в улыбке, и снова прижалась к его губам, уже увереннее, склонив голову вбок, чтобы было удобнее.
Он предоставил ей свободу и лишь отвечал на ее вопросы в той же самой манере, в которой она их задавала. Лаской. Вздохом. Легким прикосновением. Он давал ей ровно то, чего она хотела. То был поцелуй. Осторожный, не перераставший ни во что большее.
Почувствовав, как все его тело подобралось, твердея, горячась, наливаясь кровью, она отступила назад, убрала руки от его лица, понимая, что зашла так далеко, как хотела, пусть даже ее сердце и билось что было сил, а груди ныли. Он убрал ладони с ее бедер и поцеловал в макушку.
– Мне тоже это нравится, – тихо сказал он и вышел из спальни.
Все мужчины в доме собрались внизу, в кухне. Там шло совещание. Знай они, что лестница, словно воронка, усиливает звук и что Джейн, стоя на верхней ступеньке, слушает, о чем они говорят, они ни за что не стали бы обсуждать то, что обсуждали.
– Этот паршивец никуда не денется, – не соглашался Сандэнс. – Она слишком дорогой товар. Да ты таких повидал, Бутч. Он вроде тех крупных скотоводов, которые избавляются от всего и всех на своем пути. Или железнодорожных магнатов, которые получают от правительства разрешение заграбастать любую землю, какую хотят, и все ради какого-то там высшего блага. Они и представить себе не могут, как живут простые смертные. Да и потом, им на это плевать.
– Давайте не будем обсуждать убийство при ребенке, – пробормотал Бутч.
Но Сандэнс продолжал, ничуть не смущаясь:
– Разница между мной и тобой, Бутч Кэссиди, в том, что для меня не составит труда убить кого следует. – Он проглотил кусок, который до этого жевал. – Вот только ты меня никогда не слушал. И я даже не надеюсь, что теперь вдруг послушаешь. Ты самая прямая чертова стрела из всех, что я видел в жизни. Вот только никто не приходит на бойню с луком и стрелами.
Ван решил вмешаться и высказать собственное мнение:
– А мне вот думается, что Джейн на выступлениях понадобится охрана. Хорошая охрана. Не только ты, потому что тебе одному все дыры не заткнуть. Помнишь, как ты раньше все планировал заранее? Одного человека ставил где-нибудь повыше, другого у дверей, третьего – на противоположной стороне улицы. И это не считая людей, которые торчат внутри и всех удерживают, пока кто-то набивает деньгами мешки.
– Мы тут не об ограблении банка говорим, – возразил Бутч.
– Нет… мы говорим о том, как уберечь твою дамочку. Мы с Сандэнсом тебе поможем. Может, Гарри даже доберется до Сан-Франциско и снова завоюет сердце Этель.
Сандэнс фыркнул:
– Не нужно мне сердце Этель.
– Вы слишком далеко вперед забежали, – прервал их Бутч. – Давайте для начала посмотрим, как пройдет сегодняшний день. Может, сукин сын уже выложил все свои карты.
– Ноубл, ну почему вам можно говорить «сукин сын», а мне нет? – взмолился Огастес. В его голосе ясно слышались и усталость, и переживания прошлой ночи, но и он тоже говорил и жевал одновременно.
– Ну же, братишка, – подзуживал Ван. – Будет весело. Мы с Сандэнсом тебе подсобим, прямо как раньше.
– Ну уж нет, Ван, на это я не согласен, – возразил Сандэнс. – Я сказал тебе, что думаю. Я готов убить Чертога ради жабеныша.
Как ни удивительно, Огастес расхохотался, и Сандэнс, жестокий бандит, один вид которого вызывал у нее отвращение, рассмеялся вместе с ним.
– Мы могли бы стать новой Дикой бандой, если вы поедете с нами, – развеселившись, предложил вдруг Огастес.
– Вот это я понимаю, малыш! – воскликнул Ван. – У нас уже есть Солти. – Джейн решила, что он имеет в виду Ноубла. – Я буду Рипом, а вот Сандэнсу нужна новая кличка. Не стоит нам звать его Сандэнсом, потому что так его зовут пинкертоны.
– Ноубл зовет его Строптивым Гарри.
– Что значит строптивый? – спросил Ван.
– Несговорчивый, – отвечал Огастес.
– Только назови меня так, Рип, – проговорил Сандэнс, – и я убью тебя следующим после Чертога.
– Никто не будет убивать Чертога, – произнес Бутч.
– Как тебя будут звать в Дикой банде, а, Огастес? – продолжал Ван, по-прежнему играя в свою игру.
– Это самый идиотский разговор из всех, что я в жизни слышал, – вздохнул Сандэнс.
Но Вану с Огастесом явно казалось иначе.
– Я Бесхлопотный Гас. Можете звать меня просто Гасом, так короче. А как назовем маму?
– Мадам Туссейнт кличка не нужна, – отвечал Сандэнс. – Как и всем красивым женщинам. Их всегда называют по имени.
– Точно, как Этель, – подхватил Ван. – Мы ведь ее никогда иначе не звали. Только Этель.
Сандэнс поморщился, как будто это напоминание причинило ему боль, но Ван ничего не заметил.
– Ноубл зовет маму голубкой, – сообщил Гас.
– Огастес Туссейнт, – со вздохом вмешался Ноубл. – Не нужно выбалтывать этой шайке наши секреты. И потом, если Сандэнс или Ван вдруг назовут Джейн голубкой, трупов будет куда больше, чем нам бы хотелось.
– Не слишком ли много жестокости? – спросила Джейн, наконец решившая спуститься по лестнице.
При этих словах все, кто был в кухне, – Эмма куда-то вышла – неловко поежились.
