– Но разве вы не хотели стать хорошим человеком? – робко спросил Огастес.
– Нет. Долгое время не хотел. Я убедил себя, что хороших людей не существует. И что я сумею поддерживать равновесие. Творить и зло, и добро… в равной мере.
– И у вас получилось?
– Еще как, черт возьми, – снова вмешался Ван.
Бутч тяжело вздохнул:
– Нет. Нет, Гас. Совсем не получилось.
– Почему?
– Потому что меня разыскивает полиция, и я навсегда останусь преступником. Этого я изменить не могу. Пусть я и постарался исправиться, вести себя лучше, чем раньше, но рано или поздно меня кто-нибудь узнает. Заметит эти самые голубые глаза, опознает Бутча Кэссиди, и меня схватят. Вот с чем мне приходится жить. Твоя мама сказала, что тебя нельзя спрятать… И меня тоже нельзя.
Казалось, эта мысль поразила Гаса.
– Нам придется довольствоваться лицами, которые нам выдала природа.
– Вот именно. Я говорил тебе об этом на корабле, – кивнул Бутч.
– Но Ван сказал, что вы самый везучий сукин сын на всем белом свете. Что вас никто никогда не поймает.
– Нет. Никто не поймает, – подтвердил Ван, наливая себе еще стакан.
Прошло всего-то два дня, а Ван уже оказывал на Огастеса свое влияние. Бутч бросил на брата предостерегающий взгляд, а потом снова повернулся к мальчику:
– Перестань говорить такие вещи, Огастес.
– Нет, не перестану. Потому что я хочу, чтобы так и было. А еще хочу, чтобы вы были моим настоящим отцом. Вы, а не граф Уэртогский.
– Ты не обязан его признавать. Не обязан считать его отцом, да вообще хоть кем-то. Он в твоей жизни не играет никакой роли. И никогда не будет, во всяком случае, я все для этого сделаю. Так что не плачь из-за него, не трать на него время. Он тебе не отец ни в каком смысле, который имел бы значение.
– Но… как вы думаете, это из-за него я так выгляжу?
– Ты о чем?
– Мама сказала, что он чудовище. Но люди так же говорят обо мне.
– Ну, это уже слишком, – покачал головой Ван. – А тебе, Сандэнс, надо бы извиниться, что ты назвал его жабенышем. Извинись сейчас же.
– Заткнись уже, Ван, – прорычал Сандэнс.
– Ты совсем не похож на Уэртога, – соврал Бутч, не обращая на них никакого внимания.
У Огастеса были патрицианский нос графа, его подбородок и лоб, и, если бы не родимое пятно, сходство было бы разительное. Бутч сразу это заметил, но далеко не сразу понял, что Уэртог показался ему знакомым потому, что Огастес был на него похож.
– У меня глаза, как у мамы… Как и у вас, – сдался Огастес.
– Да, глаза у тебя карие, точно как у Джейн Бут. Это теперь мой любимый цвет.
– А я-то думал, тебе зеленые нравятся, – снова вмешался Ван, но Сандэнс одернул его, и оба смолкли, притворяясь, что не подслушивают.
– Маме не нравится эта часть ее имени.
Бутч кивнул, соглашаясь с замечанием Гаса:
– Потому что с этим именем много всего связано. Никто не любит рассказывать всем вокруг о своих обидах и ранах. Достаточно, чтобы о них знали те, кто нас любит.
– Но… если меня не будет с вами, вы сможете спрятаться, – возразил Огастес. – Вы с мамой вдвоем.
– Если тебя не будет рядом, твоя мама вовсе не захочет жить. Ты лучшее, что есть у нее в жизни. Лучшая часть. Без тебя она захочет умереть.
Голос Бутча звучал резко, и Гас снова почувствовал, как в глазах у него встали слезы.
– Но теперь у нее есть вы, – сквозь рыдания проговорил Огастес. – И она вас любит. Я знаю, что любит.
– Теперь у нее есть я. И я сделаю все, что смогу, чтобы все наладилось, Гас. Но тебе не нужно жертвовать собой.
У Гаса текло из носа, слезы блестели на бордовой щеке, и все же, когда он наконец выложил карты, оказалось, что он опять всех обыграл.
– Ах ты ж черт, – выругался Сандэнс и бросил карты на стол.
– Когда любишь, не уходишь, – произнес Гас. – Так говорит мама. Как думаете, Ноубл, это правда?
У Бутча заныло в груди. Он не мог встретиться взглядом с братом.
– Думаю, это правда, Гас. Когда любишь, не уходишь. У меня это никогда не получалось. Нам надо придумать, как держаться вместе, чтобы никому из нас не пришлось уйти, понимаешь? Мы ведь не хотим расставаться.
– Хорошо. – Огастес поднялся, обнял его, положил голову ему на плечо. – Я люблю вас, Ноубл.
– Я тоже тебя люблю, малыш, – без колебаний ответил Бутч. – Будешь спать наверху?
Огастес кивнул:
– Но я посплю на диване, как вчера, чтобы вы легли с мамой. Когда вы рядом с ней, она чувствует себя в безопасности.
Бутч погладил его по спине:
– Хорошо. А теперь ступай. День у нас был длинный. И прошу, не говори маме про выпивку. Я не слишком доволен Ваном, но смерти ему не желаю.
– Вот спасибо, братишка, – буркнул Ван.
Огастес двинулся к лестнице, покачиваясь, словно старик, и снова обернулся.
– Спокойной ночи, Гас, – произнес Гарри. – Завтра реванш. И только попробуй не прийти.
– Спокойной ночи, Сандэнс.
– Спокойной ночи, Гас, – прибавил Ван, не желая оставаться в стороне. – Я тут подумал, надо бы научить тебя стрелять. Ты стрелять умеешь?
– Ван, – предостерегающе произнес Бутч.
– Спокойной ночи, Рип, – со смехом отвечал Гас. Он так и смеялся, пока не закрыл за собой дверь в спальню.
